Кружево дорог

Он впервые ощутил, что это значит – быть своим: полностью и абсолютно, понятым и принятым. Отдался этому единению, слился в потоке общности, в то же время чувствуя – и собой он остался тоже. Можно. Свобода быть. Быть всем и быть собой.

Невольно обратил внимание вниз и увидел – увидел тысячи глаз… Которые следили за его полетом… Как и он в своё время следил за полетом этих удивительных существ в вышине, что вдохновляли его, звали в небо, помогали расправить крылья и сбросить оковы. И всё это было не случайно.

Он с еще большей благодарностью взглянул на парящих и крутящих безумно прекрасные петли своих.

Увидел теплое приветствие, искреннее признание и любовь в их мудрых, бездонных как небо, взглядах. Трепетное чувство родства пронзило его, наполнив глаза влагой благодарности. Дрожью вдоль хребта прошло кристальное осознание того, что теперь он, это они, те удивительные существа. И вот – сейчас на него глядят, как и он когда-то. И его полет так же зовёт сейчас взирающих снизу за собой.

Неро самозабвенно отдался вихрям взывающего к жизни движения, чтобы сделать то же самое для других.

Для этих тысяч глаз, жадно смотрящих в небо.

Серый мир

Серая хмарь: вокруг, сверху, снизу. Кажется, будто мир обесцветился, холодной влажной пеленой затянулся, съедающей звуки, запахи, стирающей очертания. Всё тускло и безрадостно. Душа тонет в бездонной, сковывающей любой порыв, вязкости. Тут кстати была бы хоть и черная волна отчаяния, способная взъярить душу и разорвать в метаниях опутавшие тенета, но нет, всё ровно и спокойно.

Как не приносящий сил сон. Летаргический.

Вила моргнула –наваждение пропало, лишь легкими отголосками на границе восприятия напоминая о себе. Дескать, вот она я, не показалось, нет. Вила нахмурилась. Серый мир, как она назвала его для себя, приходил всё чаще, оставляя в душе липкий осадок. Было неуютно, словно знаешь, что один-одинёшенек в этой жизни. Почувствовать бы уверенность, впечатанную память о коконе сильных добрых рук, незыблемое знание, что есть кто-то… Но нет, ощущение, что никого – отвернулись, забыли, – что всё тянется ровным чередом, пожирающим всякую надежду на яркость, пронзительность, на чувственную дрожь момента, на ликующую вспышку восторга, на трепет нахлынувшего понимания.

Одно вырывало из объятий этой трясины, то, что Вила умела делать хорошо согласно своей природе. Вила, так уж получилось, была феей. Той, что помогают создавать и поддерживать гармонию этого мира.