Наука, любовь и наши Отечества

)

Перевод с чешского автора

Известно было, что вслед за Яном Палахом и Яном Заицем в январе – марте шестьдесят девятого в знак протеста против ввода цензуры горящими факелами стали ещё более двух десятков человек. Но то были студенты, молодые люди, горячие, эмоциональные. В апреле того же года факелом горел человек зрелого возраста, семейный, имеющий четырнадцатилетнего сына, к тому же коммунист, любимый народом партийный функционер, глава парторганизации большого завода Моторпал в городе Йиглава.

Случилось это на Великую пятницу, когда город, красивый, с большим историческим прошлым и где во все времена свято чтили традиции, готовился к празднику Воскресения Христова. На площади уже стояли карусели, павильон со стрельбищем (тир) и целый ряд праздничных палаток, где можно было приобрести всё пасхальное, начиная с любимых гранатовых крестиков и заканчивая замечательным моравским вином.

Шесть вечера. Детей уводят домой, но молодёжь продолжает тусоваться. А к стрельбищу подходит мужчина лет сорока в элегантном пальто-монтгомераке, из-под которого на брусчатку площади срываются капли, пахнущие чем-то горючим…

Мужчина кладёт на счетчик стрельбища сложенный лист бумаги с коротким наказом: «Я – за Человеческое лицо.

Не переношу равнодушия». И подпись: Евгений Плоцек. А потом, отступив на пару шагов, зажигает спичку и становится живым факелом… Из пламени люди слышали крик: «Двадцать лет я был коммунистом!» и «За Палаха!»

Огонь затушили, но спасти не удалось, Евгений умер на пятые сутки…

Протест коммуниста против режима нормализации был от народа тщательно упрятан: в центральной прессе ни слова.

Зато в Йиглаве, в её окрестностях – Высочине – люди были потрясены: Евгения хорошо знали, уважали и любили. Он был активным участником начавшегося 22 августа 1968 года экстренно созванного нелегального съезда КПЧ.

Навязанная партии политика «нормализации» с её бесконечным фарисейством и наглым враньём была Евгению глубоко чуждой: прежних лидеров Пражской весны, которых он знал как бескорыстно преданных идеям реформ и демократии, поливали черной краской, а само возрождение стали называть контрреволюцией.

И самым обидным было то, что делали это не «оккупанты», а свои, члены КПЧ, бывшие соратники: одни – активно, другие, их было большинство, помогали им своим равнодушием…

Евгений, будучи лидером, жить так дальше просто не смог… Протест его был актом отчаяния.