Стёжки

Потом сидели в сугробе. Прямо на нас мчался поезд. Он слепил меня сполохами света и истошно гудел.

Грохот обрушился сверху, нас тряхнуло волной воздуха, рельсы взвизгнули и сыпанули искрами.

Поезд пронесся мимо, хотя я была уверена, что мы уже раздавлены. Когда дребезжащий стук колес окончательно увяз где-то вдалеке, нас окутала черная оглушительная тишина.

Потом нас подобрали какие-то военные. Взяли под конвой и отвели в казарму.

Женщинам и детям не место в суровом краю. Они должны находиться дома, играть на пианино и лепить печенье.

Ночью в угрюмой тайге среди голодных волков их поджидает чудовищная беда.

Это была страшная ночь.

Огромный мрачный барак с сырыми стенами был заставлен железными кроватями, которые стояли одна на другой. Мне казалось, они высились в три яруса, хотя сейчас я думаю, детское воображение прибавляет размер.

Помещение представлялось мне разлинованным на железные клетки, составленные многочисленными ячейками, каждая из которых вселяла страх.

Мама была очень красивая.

Толстый потный капитан давно не видел прекрасных юных дев, а за непокорность привык наказывать.

– Не хочешь? Пожалеешь! – крикнул он вслед выбежавшей из кабинета маме и приказал отвести нас в камеру к уголовникам.

Меня и сестру закинули на верхнюю койку, мама осталась внизу. Кукла была с нами. Платья с бантами и гольфы мы снимать не стали. Мы вцепились друга в друга и лежали под серым колючим одеялом не шелохнувшись. Не плакали, не кричали. Рядом не было ни одного человека, кто мог бы прийти на помощь.

Да мы и не понимали, что происходит, лишь ощущали опасную и жестокую реальность, в которой мы оказались.

Потом нас поместили в белую комнату. Солдат приносил кашу и ставил ее на табурет. Мы сидели под кроватью, замерев от ужаса.

Через три дня маму выписали из лазарета, и мы все вместе вернулись в поселок. Нужно было подписать разрешение на дальнейшее проживание. Начальник колонии-поселения, увидев истерзанную, прячущую синяки женщину, кричал: «Домой! Домой, твою мать!! Декабристка!! Приехала она, с детьми, на зону, к уголовникам! Домой!!!»

Васька так и не вернулся.

Жалко, что нам тогда не рассказали, как хорошо он устроился у медведя Степана. Нам было бы намного легче перенести утрату.

Вернувшись домой, мы писали отцу письма. «Папа, я учу английский. Я знаю слова apple и table».

К сожалению, после смерти отца нам не удалось забрать эти детские листочки, которые он бережно хранил всю жизнь.