Рекрут Великой армии (сборник)

Вот все, что я помню из той ночи. Я был как безумный, призывал на помощь Катрин, дядюшку Гульдена, тетю Гредель. Это рассказал мне потом мой сосед, старый артиллерист, которому я своими криками мешал спать.

Только наутро следующего дня я впервые как следует осмотрел палату. Тогда же я узнал, что у меня сломана кость.

Когда я проснулся, рядом стояло с полдюжины докторов. Один из них, высокий брюнет, которого называли «господин барон», начал снимать бинты. Помощник держал таз с теплой водой. Старший доктор исследовал мою рану.

Все нагнулись, слушая, что он скажет. Он говорил несколько минут, но из всех его слов я понял только одно – пуля прошла снизу вверх и сломала кость. Я понял, что доктор знает свое дело: пруссаки действительно стреляли в нас снизу.

Доктор сам обмыл рану и забинтовал ее так, что я больше не мог двигать рукой.

После перевязки я почувствовал себя гораздо лучше. Через десять минут служитель, не тревожа раны, ловко надел на меня чистую рубашку. Доктор остановился у соседней койки и сказал:

– Эге! Ты опять здесь, старина!

– Да, господин барон, это я, – отвечал артиллерист, очень польщенный, что его узнали.

 – Первый раз при Аустерлице ранен был картечью, потом при Иене и Смоленске – оба раза удар пикой.

– Так, так, – отвечал доктор. – И что же с нами теперь?

– Получил три сабельных удара в левую руку, защищая пушку от прусских гусар.

Доктор подошел, развязал бинт и спросил артиллериста:

– У тебя есть крест?

– Нет, господин барон.

– Твое имя?

– Кристиан Циммер, вахмистр второй артиллерийской конной бригады.

– Хорошо, хорошо.

Окончив перевязку, доктор пошел дальше. Старый артиллерист так и сиял.

Услышав его имя, я понял, что он эльзасец, и решил заговорить с ним на родном наречии. Это еще больше развеселило моего соседа.

Артиллерист был человеком высокого роста, широкоплечим, с большим носом, гладким лбом, со светло-рыжими усами. Очень славный парень. Он называл меня «Жозефель» и говорил мне:

– Жозефель, смотри, не ешь лекарств, которые тебе дают.

Если они плохо пахнут, они тебе ни к чему. Если бы нам давали каждый день по бутылочке вина, мы бы живо поправились.

Когда я выражал ему свои опасения перед лихорадкой, он сердился и, глядя на меня своими большими серыми глазами, говорил:

– Ты, кажется, с ума сошел, Жозефель! Разве такие молодцы, как мы с тобой, умирают в госпитале? Нет… нет… Об этом и думать нечего.

Каждое утро доктора, делая обход, находили семь-восемь трупов.