Лотта Ленья. В окружении гениев

Лотта знает его уже достаточно хорошо, чтобы не пугаться, когда он хватает газету, чтобы накарябать еле считываемые знаки. Она объясняет себе, что из него все должно выйти, чтобы освободить место для нового, и все же к ее радости примешивается раздражение. Когда наконец Курт возвращается к ней и смотрит живым взглядом, то кажется мальчишкой, который преодолел трехдневный запор. Она не таит обиду. Все сразу прощается, если он в хорошем настроении продолжает беседу.

– Брави сегодня идет с нами в «Скала», – говорит он.

 – Рафаэлло и Хидэ тоже. Они жаловались, что давно тебя не видели. До премьеры мы все приглашены к Бузони на обед. – Лотта кивает.

– Отлично, чем больше нас, тем веселее. И бесплатный горячий обед не помешает.

Обед у сына Бузони Рафаэлло и его японской жены – всегда большое удовольствие. Но Лотта до сих пор не знает, что ей делать с Морисом Абраванелем, Брави, учеником и верной тенью Курта. Когда он смотрит на нее, ей иногда кажется, что в этом серьезном взгляде содержится упрек. Он всегда учтив с ней, но скорее ради Курта.

И раз он не из тех, кто громко говорит, его можно легко игнорировать.

– Интересно, что сегодня подаст Хидэ.

– Мне тоже интересно, – бормочет Вайль. – У меня опять от риса будет вздутие живота.

Лотта смеется над озабоченным видом человека, который только что съел черствый хлеб с прогорклым маслом.

– Курт, если бы твои родители не жили в Лейпциге, ты бы каждую субботу садился за их стол, лишь бы тебе подали наваристый чолнт. А я считаю, что это прекрасно – пробовать что-то новое.

Он внимательно смотрит на нее.

– Ничего не имею против нового, если это касается тебя.

Чуть позже она лежит в его объятиях, спрятав голову в теплую, пряно пахнущую подмышку. Курт, как всегда, говорит ей на ушко забавные имена: Ленья-Бенья, Чирик-чирик, Ангелочек.

– Ты чудесная, – шепчет он ей в волосы. – Думаю, я в этот мир пришел только для тебя, душа моя.

– Ты опять за свое, – мурлычет она, абсолютно довольная.

Другие мужчины предлагали ей больше.

На украшения Лотта не надеется. Кроме аккордов, он пока может предложить только слова. Но их он тоже, кажется, использует, чтобы создать игру из мелодии и ритма. Часто вещи, которые он шепчет ей, звучат так невыносимо восторженно, что она смеется над ним.

Курт называет ее своей возлюбленной, своим рассветом, своим закатом. Он на два года моложе и не имеет особенных возможностей изучить все грани жизни. Но и слепым к темным сторонам существования его не назовешь.