Я умру за вождя и отечество

Но стоит представить себя в парадной форме с аксельбантами…

– Я очень благодарен вам, дядюшка. Но у меня другие планы. – После недолгой заминки ответил Пауль.

– Да ну? И какие же, позволь узнать?

– Я твердо решил стать офицером.

Поднявшиеся было над роговой оправой очков брови дяди Вилли вернулись на законное место.

– Ах, ну конечно. Совсем забыл про эту новость. Армия… Ну, что ж, достойное начинание. И, пожалуй, куда более соответствующее твоей натуре.

– Я уж и не надеялась дожить до того времени, когда молодежь опять начнет мечтать об офицерских званиях.

 – Тихо добавила тетушка Гретхен.

В субботу Пауль пришел к назначенному времени на Зеештрассе. Семья брата живет – теперь уже жила – в четырехэтажном доме, окна которого выходят прямиком на шумную улицу. Не самое приятное местечко, но бывает и хуже. Возле подъезда стоит грузовой «Опель». Водитель безмятежно курит, пуская в синее небо облачка дыма.

– Пауль! Поднимайся к нам! – Раздался сверху крик Рудольфа.

Внутри небольшой квартиры – радостное оживление.

Марта и малышка Ильзе, которой скоро стукнет восемь, укладывают в коробки тщательно завязанные узелки с вещами. Сам Рудольф примеряется к тяжеленному пианино.

– Привет. Спасибо, что пришел. Мне без тебя никак не справиться.

– Привет, дядя Пауль!

Слово «дядя» поначалу ввело в совершеннейший ступор. Так его еще никто не называл. Хотя все вроде бы верно: он по сравнению с белобрысой шмакодявкой самый настоящий дядя. Да и с точки зрения родственных уз Ильзе ему приходится племянницей.

– Добрый день. – Спокойно поприветствовала его Марта. На мгновение их взгляды встретились. Кажется, в синих глазах таится тщательно упрятанная неприязнь. Только и остается, что тихо вздохнуть. Жене брата он за минувшие годы запомнился как сорванец, докуривающий чужие окурки, разрисовывающий стены всякими гадостями и дерущийся с другими, такими же маловоспитанными обитателями берлинских дворов. Из песни слова не выкинешь, всего этого в его жизни и впрямь хватало, но…

Все равно в душе неприятно зацарапалась глухая досада.

Положение спас ничего не заметивший Рудольф, схватившийся за край пианино.

К тому времени, когда они, пыхтя и проклиная все на свете, вытащили тяжеленную бандуру во двор, Пауль про неурядицы с собственным прошлым и думать забыл. Хандрить и рефлексировать хорошо, когда есть свободное время, а вот тяжелый физический труд всю эту дурь из головы вышибает на раз.

– Ну и тяжела, гадина… ух… Еще диван.