Хроника одного полка. 1915 год. В седле

– Как угодно, можно и без «благородиев», а вы в Москве откуда будете?

– Я с Малого Кисловского пееулка, дом лесопъомышленника Белкина, а вы?

– С Поварской.

– Ну вот и хорошо, значит, нас с вами ъазделяет только площадь Аъбатской заставы…

«Тот ещё москвич… Арбатских ворот…» – мысленно поправил доктора Сашка.

Курашвили мял папиросу.

– Можете ваш кааван, – продолжил он, – пъивязать к моей двуколке, это, кстати, и безопасно, на ней къасные къесты нашиты, поэтому соусники и винный запас уважаемого Константина Фёдоовича будут в большей сохъанности.

– Премного благодарен, Алексей… – Сашка чуть было не сказал «Ги?рьевич», как по крестьянской своей простоте врача звали драгуны из тверских: «К?ра» и «Ги?ря», но недолго, только до того, как «Кура» поднял с того света нескольких тяжелораненых кавалеристов.

– Ги?ъевич, Ги?ъевич, знаю, так пъоще, не смущайтесь, Александ`ъ Демьяныч.

Сашка засмущался и потупил взор и поэтому не заметил, что врач тоже смущается.

Они оба, и врач и денщик, были одного роста, высоченные, попросту говоря – верзилы и оба «шкилеты». Курашвили был лысый, с бритым лицом и в пенсне на шёлковой ленте, а Сашка – вьющийся брюнет с ранней сединой и сросшимися на переносице бровями, ещё он носил свисающие усы и имел с подглазникамимешками грустные круглые глаза, как у лошади. Почемуто оба говорили в нос.

– Я только доложусь, чтобы меня не искали, – сказал Клешня и выжидательно застыл.

– Доложитесь, Александ`ъ Демьяныч, доложитесь, – глядя на Сашку, сказал Курашвили и подумал: «А вид имеет прямо как только что с паперти!»

Он осмотрелся и увидел, что на него движутся санитары и несут носилки. Курашвили шагнул в сторону, освобождая дорогу, и всмотрелся: несли восемь носилок с деревенскими, у них был жуткий вид сильно обожжённых людей. Рядом с первыми носилками прямо по снегу шёл ксёндз, он держал руки у груди, его лицо было черно от сажи, он сжимал молитвенник и смотрел на лежавшего на носилках.

«Вот чёрт, – подумал про него Курашвили, – дёрнуло тебя! Берёг скотину, а сколько людей погибло, да как страшно!» Как врач, Алексей Гивиевич больше всего боялся ожогов, потому что знал, что этим людям нечем помочь, и они обречены на смерть, которую будет сопровождать невыносимая боль.