Ермак. Том I

Сладко попито, поедено, похожено.

Вволю корушки без хлебушка погложено,

Босиком снегов потоптано,

Спинушку кнутом побито.

Допьяна слезами напоено…

– Ай да баба! Царь-баба! – закричали повеселевшие казаки.

– Не мешай, братцы! – попросил Ермак. – Видишь, жизнь свою выпевает, а от этого и на душе полегчает…

Женка благодарно взглянула на казака и еще выше понесла свою песню:

А теперь за бар мы богу молимся.

Церковь божья – небо ясное.

Образа ведь – звезды чистые,

А попами – волки серые.

Что поют про наши душеньки.

Темный лес – то наша вотчина.

Тракт проезжий – наша пашенка.

Пашем пашню мы в глухую ночь.

Собираем хлеб не сеямши,

Не цепом молотим – слегою

По дворянским по головушкам.

Да по спинам по купеческим…

Хорошо пела женщина! И откуда только у нее взялись удаль и печаль в песне? И жаловалась, и кручинилась, и радовалась она. Закончила и засмеялась:

– И как после этого моим братцам на Волге не гулять. Эх вы, мои родные, оставайтесь тут…

– Нет! – решительно отказался Ермак.

 – Не до гульбы нам теперь, матка. Собирайся, братцы! – обратился он к станичникам. – Пора в путь. Ну, хозяюшка, показывай дорожку!

Василиса вывела казаков на тайную тропку и медленно, нараспев, стала объяснять:

– Держитесь овражинок, там и дубнячок и орешинка, чуть что, укроется от вражьего глаза. Все идите и идите, не теряя Волгу, а там доберетесь и до перевоза. Оттуда рукой подать до Астрахани. Дед Влас на завозне[21 - Завозня – паром.] вас доставит.

Казаки распрощались с женкой.

Долго она стояла на заросшей тропинке и смотрела, как покачивались ветки тальника.

– Эх! – мечтательно вздохнула Василиса. – Было бы мне годков на пять поменьше, пошла бы за ним! Сладок, кучерявая борода! – Она повернулась и нехотя побрела к скрытому куреню.

Между тем казаки забились с конями в самую глушь и отлеживались там до вечера. Время тянулось медленно. Чайки с криком носились над поймой; одолевали комары, но, несмотря на жуткий зуд от укусов, казаки, внимая голосам птиц, тихому шелесту тальника и еле уловимым шорохам, которые производили осторожные звери, покойно мыслили о своем.

«Эх, бабы, русские бабы, везде вы одинаковы, стосковались по доброму слову да по ласке!» – думал о приветливой женщине Ермак.

Когда солнце склонилось к западу, станичники раздули костер, сварили уху и уселись в кружок. Безмятежный дымок костра, тихий вечер, аромат от ухи – все склоняло к мирной и долгой беседе, но приходилось торопиться.