Каменный Пояс. Книга 3. Хозяин каменных гор. Том 1

И ни шкатулки, ни самоцветов!

– Дело ясное, господин! – откашливаясь, встал из-за стола полицейский пристав и, не сводя глаз с Демидова, отрапортовал: – Доказуемо! Сей плут найден хмельным в комнате. Несомненно, он в шкафу хозяйничал. Драгоценности, господин, растаяли, яко дым! Кто в сем виноват? Ясно, сей пьянчуга и хват!

– Слышали? – со слезами выкрикнул дьячок. – Ни ухом ни слухом не ведаю. Одна беда, хмельным забрел в горницу и проспал тут. А кто и что, не ведаю. Батюшка, прикажи освободить. Избавь от позора!

Демидову стало жалко истерзанного дядьку.

Худенькое острое лицо Филатки, с косыми глазками, просяще уставилось на хозяина. Однако Николай Никитич строго и надменно сказал:

– Не понимаю, кто же тогда вор?

Всегда веселый и легкомысленный, хозяин показался дьячку вдруг грубым и злым.

– Уж не ты ли, Данилов, похитил шкатулку? Да, кстати, ведь и ключи у тебя хранятся! – с легкой усмешкой продолжал Демидов.

Глаза Данилова испуганно забегали, он торопливо перекрестился.

– Что вы, господин! Убей меня бог! Да разве ж я смею царскую печать ломать? Да разве ж я хоть на крошку хозяйского добра позарился?

Пристав грубо-наставническим тоном перебил:

– Господа, не будем спорить! Вопрос ясен.

Вот вор, берите его! – приказал он будочникам.

– Кормилец, батюшка, не дай на поругание и погибель! – снова заголосил Филатка.

Демидов с холодно-брезгливым лицом оттолкнул его.

– Поди прочь! Не пристало мне, столбовому дворянину, покрывать татей!

Он повернулся и пошел прочь.

Филатка внезапно выпрямился, дернулся, веревки впились в тело. Глаза его налились жгучей ненавистью.

– Худая душа! Кровососы! Сами грабят, а других чернят. Стой, стой! – прокричал он вслед Николаю Никитичу, отбиваясь от побоев будочников. – Все равно не смолчу я. Невиновен, истин бог, невиновен! Братцы, за что же бьете! Братцы!

Он упал и забился в припадке.

Демидов угрюмо прошел в свои комнаты, свалился в кресло и, протягивая ноги, выкрикнул камердинеру:

– Разоблачай! Сон валит!

Он сладко зевнул, потянулся.

В душе его не проснулось ни чувства сожаления, ни справедливости. В очищение своей совести он хмуро про себя рассудил:

«Неужели мне самому срамиться из-за ларца? Дьячку и каторга впору, а столбовому дворянину – не с руки! Да и кто поверит холопу?..»

– Эй, ты, окаянный, не сопи! – прикрикнул он на камердинера. – Живей раздевай!

Из-за деревьев, раскачивавшихся за окном, брызнул скупой солнечный луч.