Именами вашими стоим

 – Щербаков стал читать, отставив листок от глаз на расстояние вытянутой руки:

– Значит, так… В этом году на Алтай направлены из Орловской, Тверской, Курской губерний посадских сто девять человек, четыреста сорок шесть цеховых и шесть разночинцев. Все приписаны к Колывано-Воскресенским заводам. Запомнил?

– …Четыреста сорок шесть цеховых и шесть разночинцев. Запомнил, Василь Степаныч, – отбарабанил Прошка, не моргнув глазом. – Что-нибудь ещё изволите сказать?

– Что сказать? – переспросил секретарь, хотя всё прекрасно слышал.

Василию Степановичу нравилось ставить людей в тупик неожиданным вопросом, при этом смотреть грозно и супить брови.

Прошка, зная эту его особенность, всегда охотно подыгрывал – начинал испуганно моргать глазами, суетиться руками и лицом, но сегодня почему-то ему этого делать не хотелось.

– Я говорю, что-нибудь ещё сказать изволите?

– Нет.

– Можно идти?

Прошка уставился на красный камзол секретаря. У того с левой стороны груди, прямо против сердца, расплылось большое жирное пятно.

Давеча Василий Степанович с удовольствием откушал блинцов со сметанкой, так вот один из них, будь он неладен, выскользнул из пальцев и опустился прямо на камзол.

Щербаков, перехватив Прошкин взгляд, внезапно испытал неприятное чувство. Что-то было в этом взгляде новое, какая-то едва уловимая угроза, опасность. И это было так неожиданно, что Василий Степанович, сам того не желая, отвёл глаза в сторону.

– Иди! Иди, работай! Нечего тут стоять, зенки свои на меня пялить!

Когда за писарем бесшумно закрылась дверь, Щербаков задумался.

«А землячок-то не так прост, как прикидывается. Надо бы поосторожнее с ним. Как бы чего не пронюхал».

Внизу стукнула входная дверь, и по железной широкой лестнице загремели, усиленные подковами, чьи-то шаги. Поднявшись на второй этаж, они замерли перед приёмной.

Щербаков прислушался. За дверями раздавались какая-то возня и приглушённые голоса. После того, как Василий Степанович услышал крепкое ругательство, звук от удара и последовавший за этим чей-то стон, он быстро подошёл к дверям и широко распахнул их.

В коридоре солдаты Анисим Чуркин и Еремей Кабаков, ругаясь сквозь зубы, безуспешно пытались удержать здоровенного мужика. Одет он был в зипун, грубые сапоги, правая рука была перевязана каким-то тряпьём. Увидев секретаря, все трое замерли, и молча уставились на него.

– Что тут у вас? Зачем сюда? С рукой не ко мне, а в лазарет к Цидеркопфу пусть идёт.