Золушка

А каков дом… Просто диво…

– Ну, это для вас… Да… А в Париже он бы считался ничем. Une masure[61 - лачуга (франц)], – сарай с заднего двора.

– Здесь не Париж!.. Да Грожану плевать на твой Париж, он и там – захочет – может дворец выстроить. Страшно богатеет! Да, про него не сложишь пословицы: «Gros Jean comme devant…»[62 - «у разбитого корыта (франц)] Он и фамилию свою переделал и теперь пишет Graujant. Прежде его граф Отвиль – знаешь, наш местный богач и депутат, – раньше звал «Mon bonhomme»[63 - голубчик (франц)], а он его – господин граф; а теперь Отвиль говорит ему: «Mon cher monsieur»[64 - мой дорогой господин (франц)], а Грожан говорит графу просто: monsieur d’Hauteville[65 - господин Отвиль (франц)].

Да. Он уже не тот. А ведь он прежде за тобой ухаживал, Марьетта? При твоей ловкости, пожалуй бы…

– Un paysan[66 - крестьянин… (франц)]… Какая находка!.. – воскликнула женщина презрительно.

– Все же, лучше бы было… чем так-то…

– Отчего же? Я счастлива. У меня все есть…

– Да. Все.

Но пока. Молодость не длится вечно, однажды наступит…

– Старость… Да. А она разве вечно длится. И она коротка, если ее сократить в молодости. На все лады.

– Надо еще знать, куда деваться под старость. Откладываешь?..

– Есть мне время философствовать! – рассмеялась она.

– А надо думать, ma petite[67 - моя малышка (франц)]… Надо откладывать ежедневно что-нибудь – на черный день.

Женщина пожала плечами и, не ответив, отвернулась.

– Все вы так… Эх, Марьетта, видал я и прежде тебя таких, как ты… А спроси где они?.

. В вертепах. Стало быть, и ты не думаешь о будущем. Нет?

– Глупый вопрос, месье Бретейль, извините. Я успею еще прежде моей старости сто раз умереть… И потом… Право, это здесь такие вещи могут еще на ум идти, а в Париже – некогда.

Глава 5

Наступили сумерки, на смену которым шла ночь, темная, теплая и тихая.

В доме железнодорожного сторожа, заведующего заставами на переезде, светился огонек. Дом этот был просторнее шоссейных сторожек, но все-таки невелик.

Прямо с крыльца дверь вела в чистую комнату, с асфальтовым полом, где стояли большой обеденный стол, массивный шкаф с посудой за стеклянными дверками, одно кресло, обитое клеенкой, и несколько стульев. Большие часы в углу, с хрипливо-звенящим боем, были единственным украшением помещения. Перед дверью, у противоположной стены, был глубокий и высокий камин, который топился только месяца два в году и лишь в самую глубокую и суровую зиму.