Правда и блаженство

Семен Кузьмич, хоть и мелок по сравнению с гостем, отчаянно храбро подскочил к нему, полез на рожон:

– Ты что же, гнида красная, незваным в дом прешься?

Панкрат яростно заревел:

– Обзываться? Не дам! Статья есть! Опять посажу! За хулиганство упрячу!

– Вот выкусите, дятлы деревянные! – Сразу пара кукишей оказалась под самым носом Панкрата.

Панкрат замахнулся на старика, а Семен Кузьмич резко отпрыгнул и, глянув на стол, не найдя поблизости подходящего оружия, хвать вилку:

– Кровью умоешься, сука продажная!

Панкрат в ответ схватился за табуретку, но поднять, замахнуться не успел – тут запищала брошенная гармонь, Василий Филиппович кинулся вразрез склоке, отделил враждующие стороны.

Валентина Семеновна уцепилась за панкратову табуретку.

– Хватит вам! – с обидой воскликнул Василий Филиппович. – Что же вы, мужики? Сколь можно? Русский на русского? Разве не наубивались? На войне немец бил, а здесь свой своего?

– Охлынь, Панкрат. Обида в отце сыграла… Посиди-ка десяток годов не за што не про што, – урезонивала Валентина Семеновна.

 – Но нечего прошлое ворошить. Лучше б смирились.

– Выпейте по чарке, мужики. Остыньте, – призвал хозяин.

Панкрат более не петушился, но сразу ушел, порывисто и непримиримо, бурчал себе в коридоре: «Сталина бы на них поднять! Совсем развинтились…»; застольничать с обидчиком и поднимать заздравную чарку, разумеется, отказался.

Семена Кузьмича, в свою очередь, корила дочь:

– Ты что ж, отец, неужель до поножовщины опустился?

– Дятлам деревянным глотку перегрызу! – взъедался непокорный Семен Кузьмич.

Пашка и Лешка, побледнелые, остро пережившие бузу, когда от стола пришлось отпрянуть в угол, перешептывались:

– Надо было бутылку в него кинуть, – говорил Лешка, сверкая глазами.

– В кого? – чуть подрагивали Пашкины губы.

– В Панкрата Большевика!

– Дед сам виноват, – судил Пашка. – Вон как обзывается. Любому станет обидно.

– Все равно… Дедка-то наш.

– Наш не наш. Надо по-честному всё, – твердил старший.

Когда вернулся со свидания Череп, горячечный от раздора воздух в доме уже поостыл, страсти улеглись.

Увидав за столом Семена Кузьмича, он выбросил вперед указательный палец:

– Папа?

– Ну! – отозвался Семен Кузьмич.

– Папа! Хрен тебе в лапу! – радостно завопил Череп. – Да я же тебя на берегу видел. Идет какой-то старый хмырь с мешком…

– Да и я тебя, сынок, видел, только не признал. Гляжу, какой-то фраер шалашовку клеит…

Оживление и гулянка вновь взыграли.