Правда и блаженство

Из калитки Серафима выскочила ретиво, но по улице пошла медленно, все приметно осматривая – и дальний мужской силуэт на мосту через овраг, и белобрысого мальчонку на самокате среди дороги, и красно-желтую сыпь яблок на китайке в соседском саду.

Здешняя улица Мопра имела двойной лик: по одну сторону – частные, бревенчатые и каменные домостроения с прилепившимися хозпостройками, по другую – продолговатые бараки, щитковые, внутри стен – опилки и древесный мусор. На месте бараков недавно стояли крепенькие дома частников, но их снесло сокрушительным пожаром, и погорельцам на скорую руку соорудили убежища на три семьи: печное отопление, проходная кухонька на пять метров да горница, а коридор и уборная – общие; за бараками – огородцы и дровяники-сараи.

В одном из таких общежитских домов, в квартире Ворончихиных и находился предмет, а вернее, человек Серафиминого возжелания – моряк Николай Смолянинов, по прозвищу Череп. Он брат хозяйки Валентины Семеновны, тут он иногда гостевал, и Серафима с ранней юности отметила его, подглядывала за ним: спрячется за шторку и меж оранжевых гроздей рябины, которая росла в палисаде, высматривает баламутящий полосатый тельник…

Вытягиваясь на цыпочки, Серафима заглядывала сейчас по-за кусты придорожной бузины, чтобы, вроде как нечаянно, попасть в поле зрения, уцепиться за кого-нибудь в приоткрытом окне Ворончихиных.

Окно неожиданно распахнулось на всю ширь – показалась Валентина Семеновна.

– Заходи, Сима! – выкрикнула она.

У Серафимы искупительный предлог уже припасен.

С краской на лице отвечала:

– Да я и собиралась. Села за пяльца оленя вышивать, а коричневый цвет в нитках кончился. Нет ли у тебя, Валентина, карего мулине?

– Об чем речь. Дам!

Серафима подкусила губу, которая только что поучаствовала в безобидной лжи, и направилась к распахнутым по случаю жаркой погоды дверям барака. В коридоре оправила платье, гребешком, который выудила из сумочки – наготове лежал – наскоро причесала завитые волосы и напудренной ваткой опушила нос, где отчетливее всего проступали веснушки.

Надо бы еще губы помадой ярче подрисовать, но не решилась – и так долго мешкается в коридоре, да и вдруг кто из соседских квартир выйдет, засечет ее трепет.

Серафима постучала в темную деревянную дверь в ссадинах и зарубках – ребятишки Ворончихиных, двое сынов, учились кидать нож, – и слегка потянула ручку:

– Можно?

– Можно только Машку за ляжку! А у нас говорят: разрешите, – услышала она веселый мужской голос.