Госпожа трех гаремов

Теперь и Русь вздохнет облегченно, нам же мешкать не следует и с воинством к Казани идти надо! – Митрополит повернулся к гонцу: – Как же он помер-то?

Гонец, простоватый малый, почесал затылок пятерней, а потом, пожав широкими плечами, отвечал:

– Да шут его знает! Разное в Казани сказывают! Но больше всего говорят, что когда возвращался от тестя своего, то дюже пьян был! Молочной водки перепился. А как умываться стал, так об умывальник виском и стукнулся. Поскользнулся спьяну! Сказывают, что целую ночь в горячке маялся, а наутро и помер.

Митрополита поддержал Адашев:

– Нам бы, Иван Васильевич, войско на Казань двигать, пока они нового хана не выбрали.

Завещание

Тихо заскрипела чугунная дверь, и на вошедшего из глубин подземелья дохнуло стойкой сыростью. Новый узник был молод, правильные черты лица обрамляла курчавая бородка. Вошедший подобрал в горсть полы богатого халата и голосом, полным тоски, обратился к сидящим в мрачном помещении людям:

– Где же я?

Печально покачав головой, на эту боль отозвался ветхий старик:

– Ты в зиндане смертников, сынок.

Завтра утром нам всем предстоит держать ответ перед Аллахом.

– Боже всемилостивый, – вырвался из груди новичка стон. – За что же?! Вот она, благодарность!

– А кто ты, милейший?

– Еще сегодня утром я был толмачом [33 - Толмач – переводчик.] великого хана.

И опять в сожалении закачалась голова старика:

– Несчастный… Видно, ты невольно прикоснулся к тайнам избранных.

Казанский хан Сафа-Гирей еще дышал. Сююн-Бике, старшая из четырех его жен, склонилась над мужем. Словно почувствовав близость любимой женщины, хан открыл глаза. Они ничего не выражали и были устремлены под самые своды, откуда снисходила воля Всевышнего.

Сююн-Бике ласково провела ладонями по волосам умирающего. Красивое лицо хана сделалось суровее, черты лица проступили резче.

В комнате вдруг потемнело, это тучи заслонили солнце. Через узкое, словно бойница, окно опочивальни хана едва пробивался дневной свет.

Постель Сафа-Гирея накрыл мрак, и присутствующие здесь мурзы и эмиры уже с трудом различали его фигуру, вытянувшуюся на ложе.

– Я еще живой! Пусть будет свет! – бросил Сафа-Гирей.

Его голос был неожиданно тверд. Карачи переглянулись. Именно этот голос отправлял на казнь и объявлял войны.

– Солнце зашло за тучи, повелитель, и скоро в твоих покоях опять появится свет, – спокойно произнесла Сююн-Бике.