Нашу память не выжечь!

Они работали у так называемых хозяев – бауэров – на заводах, фабриках. За побег или какие-то другие провинности перед бауэрами они попадали в концлагерь Штуттгоф. Мой друг Юрий Цуркан позже рассказал в своей книге «Последний круг ада» о разговоре с одной из девушек:

«– Угнали? – спрашиваю я.

– Всех, – всхлипывает Нина, – всех девчат. Со всего техникума.

– Где ты работала?

– У бауэрши.

– Понятно, – говорю.

Нина вдруг гордо поднимает голову, и в ее золотистых глазах мелькает что-то совсем не женское.

– Нее-т, – тянет она мстительно. – Я дала ей сдачу! Крепко дала! По-нашему. По-русски!»

Позже такие женщины работали в шорных и швейных мастерских, на складах, в прачечной, убирали в комендатуре.

В значительно худших условиях, по сравнению с узниками других стран, находились русские и евреи.

Не во всех блоках были нары. В Старом лагере их заменяла расстеленная прямо на земле солома. Грязь. Полумрак. И та, какую невозможно выразить словами, специфическая тюремная вонь. С течением времени нижние слои соломы, беспрерывно намокавшие от текущих с крыш капель воды, превращались в чрезвычайно зловонный навоз, воняющий испражнениями больных людей, и только высохший за день верхний слой производил впечатление логовища.

Однако каждое переворачивание соломы на несколько сантиметров вглубь вызывало неприятное зловоние. Хранимые внутри этого навоза вещи очень быстро портились и проникали таким же зловонием.

В таких условиях трудно говорить о какой-либо гигиене, хотя чистота и порядок в лагере строго соблюдались.

Часто это принимало форму преследований, тем более что заключенным не выдавались элементарные средства для соблюдения чистоты: вода для мытья и стирки личного белья и одежды, мыло. Санитарная обработка (уничтожение вшей) воспринималась заключенными как репрессии. Узницы очень страдали и болели. Их так же, как и мужчин, каждое утро, днем и вечером выгоняли на аппель-плац на поверку. Размахивая бичами, ауфзеерки наводили порядки. Чуть что им не понравилось: не так стоит, не так одета, пошатнулась, повернулась не так – свистит хлыст, рассекая кожу до крови.

Каждое воскресенье, после обеда, нас выстраивали метрах в трех-четырех от проволоки. На противоположной стороне стояли женщины. На них было жутко смотреть, на измученных и истощенных телах у многих видны синяки, кровоподтеки, а в глазах – выражение глубокого страдания. Лагерь расширялся, прибывало пополнение. А тех, кто остался в живых, переправляли в другие концлагеря.