Царская чаша. Главы из Книги 1

– Федя, ты погоди, я позову Восьму, что ли…

Но Федька не слышал уже. То есть, слышал, что любит его государь и жалеет, и знает всё. Что лично убедиться должен был, так ли устроены бесценные аргамаки его, и где завтрашние его владения расположены, и с батюшкою переговорить тоже, оттого и задержался… Знает, что царица Мария его ненавидит, что столько раз уж не допускала к себе с поручениями никак, и такую дерзость имеет, что царю и супругу своему перечит в этом. Что не раз посылал с ним подношения своей жене государь, да всё напрасно… И сейчас вот, в пути, даже о детях справиться, и то, не сама сподобилась ответить, через дядьку старшего царевича передала.

– Я водицы там мятной тёплой… нам поставил… На меду кипячёная, с липою и зверобоем…– пробормотал Федька, нашарив на столе рядом свой ковшик и выпив до дна. И повалился на шкуру на пол, завернувшись в неё же от сквозняка, возле ложа государя своего. Только пояс разомкнул из последних сил, уложив саблю возле головы.

Восьма тихонько вошёл, посмотрел, что все спят беспробудно.

Поразмыслил-прикинул, и осторожно мастерски стянул с Федьки сапоги. Ноги Федькины по-детски поджались, и Восьма, обождав, пока его поскуливание стихнет, отёр ступни его ловкими быстрыми касаниями чистого влажного льняного полотенца, а после завернул край громадной шкуры так, чтоб ему было тепло.

Сенька тоже сопел уже, ткнувшись в тёплый бок печи, в сенцах. Восьма толкнул его легонько, указал на пирожки с мёдом, оставленные горочкой в глиняной плошке заботливо и щедро ему повелителем рядом с криночкой молока, да остывшие почти уже, и вышел.

Сенька сожрал их в мгновение ока, запил всё чем было поставлено, наспех перекрестился трижды. Прислушался… Там, снаружи, в синей и чёрной снежной тьме, кто-то ещё не спал, и протяжные их переклики слышались через треск поленцев в печи, и очень-очень далёкий волчий вой…

Сенька собрал и крошки, и всё равно хотелось есть, но сил уже совсем не было. Теперь жрать ему хотелось почти постоянно, и все две рубахи сделались вдруг тесны и как бы коротковаты.

Новые сапоги, Фёдором Алексеичем перед отъездом подаренные (не какие-нибудь поршни[68 - поршни – очень грубого прямого кроя сапоги из сыромятной кожи, вроде бахил, которые удерживались на ноге с помощью бечёвки, крест-накрест обвивающей голенища до колена. Дешёвый, но качественный вид обуви по хлябям нашим осенним в старину.], а фигурные, настоящие!), были с запасом, а прежние не налезали вовсе.