Царская чаша. Главы из Книги 1

Не спорил Иоанн долее обычного, а, преступив предел своего терпения, сквернословия страшась, на которое горазд был, пограничные монастыри свои крепостями каменными год за годом обустраивал. И не чурался мудрость мира перенимать, если касалось это нового слова в вооружении либо обиходе дельном. Да хоть бы в том же деле печатном.

Оставляя ныне в Москве на произвол судьбы первый печатный двор свой с удивительным Иваном Фёдоровым во главе, но препоручив уже Мстиславцу, ближнему ученику умельца, оборудовать всё, чтоб то же в Слободе устроить, имел государь ещё одну занозу в снопе прочих сейчас… Сколь раз на дню теперь приходили на ум ему те давние наставления учёного книжника и мудреца военной науки, неутомимого прорицателя и изобретателя Пересветова.

«Не мощно царю царства без грозы держати! Без смелости судить каждого и всех не бывать царю единому и сильному в глазах подданных, и вельмож, и холопов, и воинов. Особливо о воинах озаботься! Взрасти сердце войску своему, чтоб не рабами твоими – верными душою тебе были, и не из страха за дело твоё сражались, а славною доблестью твоей горя за общее. Не скупись и казною для них, ведь не наёмники то, услужающие лишь тому, кто сейчас уплатил им, и бегущие по первому страху невзгоды. То – опора твоя. Не по кичливости родов своих – по истинным заслугам и умениям своим тобою отмечены и возвышены чтоб эти достойные были, а прочие чтоб под ними о месте своём смиренно помнили. Будь грозен, будь справедлив!» – верно, ах, как же верно, как же теперь понятно до малейшей мысли то, что писал в наставлении ему Иван Пересветов из Литвы, пятнадцать лет назад ещё… Дерзостными и неслыханными безмерно тогда показались Иоанну и поучения, и сам тон их, точно не с государем Руси говорил человек этот, а с учеником своим, понять способным, но решимости пока что лишённым… Добро, услышаны теперь до последнего слова твои горячие призывы! Вот только где ты сам-то теперь… Сгинул без вести, в одночасье отовсюду пропали следы твои. Не подпустили тебя ко мне, оно и понятно… Как теперь изживают из Москвы моего Фёдорова, стоит отвернуться только, стоит самому перестать строго за всем следить – тотчас вступают голоса бесовские тех, кто крест на верность целует и продаёт всё тут же, и начинается мракобесие их круговое! Колдун Фёдоров, чернокнижник, лазутчик польский, де за спиною моей иное совсем печатает и множит, и такое ещё, что, уверивши, следует того Фёдорова на костёр немедля.