Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника

– На коняк езжай, сабля секим башка, сагайдак стреляй, мирза Туган умей, ой, как умей, ты лучше его стреляй, глазам стреляй, прямо сердце стреляй!

Татарин хотел говорить ещё что-то, но воевода опять подал сигнал, и пары вновь переменились. Теперь с Туган-мирзой шла высокая дебёлая особа, жена какого-то престарелого воеводы, пани очень брюзгливая. Она подала татарину только кончики своих пальчиков и даже не обратила внимания, что её кавалер поминутно оглядывался назад, чтобы хоть мельком увидать ту, которая сразу полонила его сердце.

Польский кончился. Прислуга разносила золочёные чаши с медами и заморскими винами. Старый воевода взял стопу со старопольским мёдом, и во главе целой толпы мужчин подошёл к своей дочери, стоявшей рядом с кузиной Барановской возле громадного резного камина.

– Поздравляю тебя, моя звёздочка ясная, с твоим праздником! – сказал он, поднимая чару, и поцеловал красавицу Зосю в лоб.

– Виват! Виват! – крикнули десятки голосов.

– И тебе, дорогая племянница, не знаю чего и пожелать, и ума, и красоты – всего вдоволь.

– Виват, виват! Нех жие! – гремели старые и молодые.

– А теперь, мои дорогие, по примеру отцов и дедов, будем веселиться. Панове! – крикнул он, обращаясь к мужчинам, – я предлагаю вот что: так как этот праздник вполне дамский, то пусть же они и будут распорядительницами танцев, пусть каждая пригласит на мазурку того, кого пожелает её сердце. Гей, музыканты – мазурку!

Оркестр грянул, и задрожали, затрепетали сердца польские.

Несколько секунд длилась сумятица, ни одна из дам и девиц не рисковала первая своим выбором указать на избранника сердца, но тут всех выручила пани Розалия: она быстро выпорхнула из среды дам и девиц, ловко подбежала к старому дяде Бельскому, звонко щёлкнула окованными серебром каблучками полусапожек и с поклоном подала ему руку.

Она была поразительно, ослепительно хороша в эту минуту. Столько задора, столько милого кокетства виднелось в этой чудной красавице, что даже старики зааплодировали, а воевода вдруг словно переродился, словно у него двадцать пять лет с плеч слетело.

Глаза его сверкнули, он лихим движением закрутил усы, выгнулся словно юноша, подал руку племяннице и, пристукивая каблуками, понёсся в бешеной мазурке.

Он танцевал, вернее, плясал по-старинному – то размахивая платком по полу перед своей дамой, то становясь перед ней на колено, вскакивая, ловил её за другую руку и, сделав тур, снова летел вперёд.