Двадцатый век Натальи Храмцовой

Только ведь их так мало, и не их поддерживает так называемое «общественное мнение», с его афоризмами: «хочешь жить – умей вертеться», «а что я с этого буду иметь?» и пр.

О политике писать и думать противно и страшно. Президентская команда снесла яичко – «Согласие», и все закудахтали. Ну какое может быть согласие с фашистами, коммунистами и уголовниками?

Читаю С. Довлатова – московская приятельница подарила трёхтомник – очень талантливый, остроумный, увы, рано умерший писатель из наших эмигрантов «третьей войны».

С большим интересом прочитала сборник статей и воспоминаний о Ленине: «Вождь, которого мы не знали». Нет, всё-таки недаром я «питаю слабость» к А.М. Горькому – там у него замечательная, умная, искренняя статья. А потом дошёл до прославления Соловков и Беломорканала. Жалко.

Очень мерзок Солоухин – и цитаты из Ленина все убийственные и правильные, и верно вроде всё, – только пахнет злобным национализмом (…)

Настроение у меня совсем не такое, каким бы должно быть накануне великого праздника.

Дело в том, что медленно и мучительно умирает мой старый кот – ему через месяц 17 лет. Умирает, очевидно, от рака, у него под горлышком опухоль. Не может есть, с трудом пьёт. Кормлю его яйцом и молоком из пипетки, боюсь причинить боль, – его мучаю и сама мучаюсь. Но знаю, что теперь живодёры-ветеринары не усыпляют – наверное, экономят снотворное, а колят какую-то гадость – и бедные божьи твари умирают в муках.

Вот на ночь и читаешь Сименона, чтобы ни о чём не думать. Если бы не болезнь моего бедного Кузи, жила бы я наредкость беспечно, как в молодости иногда бывало, – одним днём.

Пора кормить моего больного, потому заканчиваю письмо и жду вестей от Вас.

Ваша Н. Храмцова.

– Проучившись года четыре в Петербурге, папа поехал в Москву и поступил в коммерческий институт. Поехал туда от первой мировой войны, это, стало быть, 1914-й.

Мои будущие родители познакомились на балу Симбирского студенческого землячества. Мама рассказывала, что студенты жили трудно и подрабатывали – кто как мог.

Мой отец, скажем, какие-то заметки в газеты писал, репортажи коротенькие. А Костя Кабанов, будущий симбирский археолог, – он изображал море в Мариинском театре, нагишом бегал под шелками на сцене, «делал море».

Я всё маму спрашивала: «А Костя за тобой ухаживал?» – «Да». – «А почему ты за него замуж не пошла?» – «Ну потому что в отца твоего влюбилась». Я говорю: «Мам, а ты бы взяла и вышла замуж за Костю. А папу взяла бы в любовники».