Ржевская дуга. Детство. Стихи и проза о Великой Отечественной Войне

Так случилось и с нами, когда после очередного хождения с сумой по домам в село Новое, мы: я и бабушка Маня, возвращались в деревню Александровка. Нас остановили и обыскали. У бабушки обнаружили валенки, хотя они сверху были обшиты мешковиной, и её разули. Пришлось ей, чтобы не обморозить ноги, снять с головы платки и обвязать ноги. Так мы и пришли в деревню Александровка. В селе Новое жили карелы, карелы жили и в деревне Васильевское, которая находилась примерно в 3—3,5 км. от деревни Егорьевское и примерно на таком же расстоянии от деревни Александровка.

На карелке был женат старший брат моего отца – Иван Васильевич. Ходила местная байка, что эти две деревни проиграл в карты бывший их барин – там, в Карелии барину, владевшему землями в нашей местности. Об этом мне рассказывал прадедушка, когда я его спрашивал, почему тётя Ксения – жена дяди Вани, иногда говорит со своими детьми как-то по другому – не по нашему. Жители этих деревень хорошо говорили на русском, но между собой довольно часто общались на финском.

Отношение оккупантов к карелам было иным, гораздо более лояльным, чем к нам – русским. Это было особенно заметным, когда, как я уже говорил, в нашей местности стояли финские части. И если к январю в русских деревнях – весь домашний скот был уже съеден – в карельских он был цел во многих домах, даже в это время, когда мы уже находились в деревне Александровка. Там, в этих карельских деревнях, маме удавалось, обменять что-либо из того чемодана, на какие-то продукты, чаще всего на картофель.

Глава 10. 1942 год. Прадедушка

В середине марта от голода умер прадедушка. Так получилось, что после неудачного дня, когда разули бабушку, у нас никакой еды не оставалось и мы целую неделю, вообще, ничего не ели. А так как, и до этого, мы практически голодали, с самого первого дня как нас пригнали в деревню, то становится понятно, что организм самого старого из нас не выдержал первым.

Похоронили мы его рядом с домом, на месте сгоревшего накануне при артобстреле сарайчика. Там была оттаявшая земля. Помню, что он лежал на обрезке горбыля, на котором его опускали в могилу, выкопанную мамой, а его седая борода шевелилась как будто от ветра – в ней копошилось несметное количество вшей. От тесноты, скученности, невозможности помыться, постирать бельё, сменить одежду, даже просто умыться, мы все буквально покрылись вшами.