Письма странника. Спаси себя сам

А если нет фотографий, то это уже и не мемуары вовсе, а черт знает что, скажет дотошный во всех отношениях читатель. Но Друг мой поправит, заметив, что Геннадий Владимирович и не собирается писать мемуары, не весть какого полета птица, а пишет он просто письма, в которых и солидной стройности-то нет, разве что для видимости сохраняется некоторая последовательность в изложении событий. Да и здесь – мысль бегает то туда, то обратно. А сейчас возьмет с бухты-барахты да стихотворение какое-нибудь вляпает. В общем, в голове ветер, в спине ломота.

Я же определил бы жанр своих писем не как мемуары (memoires – воспоминания), а как мимуары, от слова mimos – подражание, подражатель, мим. Этакое легкое кривлянье перед зеркалом своей Судьбы на потеху простым горожанам и деревенским бабам.

Потому что кто же из серьезной публики читает жизнеописания лиц, не поднявшихся по общественно значимой лестнице выше обыкновенного заключенного, выше простого священника или намозолившего глаза безработного.

Да и времени на это нет у высокопоставленных субъектов Российской Федерации.

У политиков – бесконечные словопрения, у военных – с Чечней бы им разобраться, у бизнесменов – звон монет краше всяких слов, у ученых – хотя бы успеть с одного симпозиума на другой, у священников же молитва превыше всего. Поэтому и пишу я письма своему Другу, у которого, в связи с его личными переживаниями, семейными проблемами и какой-то сегодня всеобщей неуютностью вокруг, все чаще и чаще возникает вопрос – когда-нибудь это изнуряющее безумие закончится для россиян или нет?

И чтобы немного отойти от саднящей душу обыденности, мой Друг, плюнув на телевизионную белиберду, подойдет к полке, да и возьмет в руки мою книгу, спросив себя – а что вот он делал, чтобы вырваться из этой духоты жизни?

Открыл – ба, да это же письма, письма Друга.

В жизни-то мы не книг же по почте ждем, а именно писем – от родных, близких, просто знакомых. И самое удивительное, откладываем все дела и быстренько, подоткнув фартук или отложив газету, находим на кухне либо в комнате укромный уголок и читаем, читаем письмо.

Порою оно бывает совсем простенькое и неказистое, а такое дорогое. Говорят, что даже слеза иногда падает на фартук за чтением всего-навсего обыкновенного письма. И всегда чем-то родным, близким, я бы даже сказал – доверительным, веет от писем.

Конечно, рассказ, повесть там или роман – может захватить за живое, отнять у читателя три или четыре дня или даже четыре ночи, если уж слишком.