Письма странника. Спаси себя сам

В этой печи наши субъективные впечатления и эгоистическое мышление постепенно выгорают, уступая место кристаллам нержавеющей стали Вселенской Истины. И с этих позиций, думаю я, стоит ли утруждать себя поиском особого названия для того, что я хочу предложить внимаю своего Друга. Пусть это будут просто страницы «Писем странника», преодолевающего холмы и овраги своей странной жизни на пути к себе.

И как знать, может быть, эти письма, в какой-то степени, помогут идущим следом преодолеть крутые виражи своих духовных поисков и устремлений, поскольку именно вытаскивание себя за волосы из болот и грязи человеческого бытия и является основным смыслом нашего вхождения в земную жизнь.

Разумеется, что для каждого из нас нить прожитых лет не обходится без узловых дат, которые, как указатели на развилках дорог, меняют направление нашего жизненного пути.

По этим узловым датам жизни я и предлагаю тебе, мой далекий и близкий Друг, начать неспешное движение по страницам моих незатейливых Писем.

А ты уж сам определи – где ускорить чтение этих страниц, а где замедлить, что пропустить, а на что обратить свое пристальное внимание. Итак, родился я в 1939 году, в ночь на воскресенье 16 апреля в Ленинграде, ныне – Санкт-Петербурге.

Так что все мое детство было блокадным детством.

Кольцо вражеских войск, замыкавшее город, видимо, и явилось для меня предтечей тех кольцевых спиралей колючей проволоки, которые затем цепко и долго окружали и тело мое, и душу.

Мне не пришлось быть на войне.

Но Ленинградская блокада —

Как день ненастный, как во сне

Кошмаров призрачных громада.

И в памяти глаза в слезах

Над маленькой моей постелью.

Свеча в углу и грусть в углах,

Беда в натруженных руках,

Беда в плечах, беда в бровях,

Беда, стоящая за дверью.

Но что малыш запомнить мог —

На сковородке от картошки

Очисток жареных клубок

И крошки хлеба на ладошке.

Да в утро синее – снаряд,

Стена, сорвавшаяся с места,

Огонь, пылающее кресло

И матери кричащий взгляд.

Какой-то женщины тепло,

Ее заботливые руки…

И неподвижных глаз стекло…

И простынь… И рыданий звуки…

Особо помнилась шинель —

Почти до пят. А в ней мужчина.

На скулах с проседью щетина

И запах табака на ней.