Еврей в России больше, чем еврей, и больше он, чем русский

Причем, фантазия каждого из четырех евангелистов довольно противоречиво, путано и не всегда одинаково плела сюжеты похождений бого-человека.

Впрочем, никаким особенно святым Христос и не выглядел, а провозглашая себя «царем иудейским», напоминал какого-нибудь пациента психиатрической больницы, утверждавшего, что он император Наполеон или Александр Македонский. И тоже в противовес иудейскому абстрактному Богу («не сотвори себе кумира»), он уподоблялся языческому греко-римскому Зевсу-Юпитеру, а, может быть, всего лишь Гераклу-Геркулесу.

И вообще, многое в евангельских «откровениях» представлялось Жене скорее странным, чем убедительным.

– Ну, какая, например, была логика в жестоком убийстве сына божьего, если тот мог запросто уйти от своих палачей, а он нарочно и демонстративно лез на рожон? Это ведь выглядело просто, как самоубийство, – спрашивал Женя знатоков христианского учения.

– Как же, как же, разве, знакомясь с Писанием, ты не понял, что Христос специально принял муки за людей? – отвечали начитанные святоши.

 – То ведь была очистительная жертва, которую Он принес во искупление вины погрязших в разврате грешников.

– Ничего он не очистил и не искупил, – продолжал Женя свои возражения. – Что его жертва кому-то дала? Люди как грешили, так и продолжают грешить. Глупость какая-то. И потом, что за чушь это «воскрешение» Христа? Если его уже однажды видели живым, то куда он делся, где теперь живет, в каком городе, на какой улице, в каком доме?

– Нельзя так примитивно, так приземленно мыслить, – богословствовали богославы.

 – Он вознесся снова на небо, а на земле живет в каждом из нас в качестве «святого духа».

И в попытке выкрутиться из переплетений не сходящихся друг с другом противоречий они не могли найти ничего более нового, чем вернуться к своим религиозным истокам ожидания Мессии и предложить верить в некое «второе пришествие».

Зачем же тогда был весь тот сыр-бор? Иудаизм и так, без всякого христианства, обещал будущее Пришествие.

Однако все-таки главное, рассуждал Женя, не какие-то отвлеченные теории, идеи, идеологии, а практика их применения в жизни. Но именно она-то и была у христианства весьма далека от той морали, которую сама же проповедовала.

Хотя это и не могло особенно удивлять.