Камо грядеши

Он хорошо знал, что делает: Петроний не забыл, что Терпносу и Диодору был отдан приказ, не смущаясь, закрывать цезарю рот, чтобы его голос не пострадал от излишнего напряжения.

– Цезарь, – продолжал Петроний столь же внушительным и скорбным тоном, – мы понесли безмерную утрату, так пусть же останется нам в утешение хоть это сокровище!

Лицо Нерона задрожало, и вскоре из глаз его полились слезы; положив руки на плечи Петрония, цезарь вдруг преклонил голову к его груди и стал повторять сквозь слезы:

– Только ты, Петроний, вспомнил об этом, только ты, Петроний! Только ты!

Тигеллин позеленел от зависти, а Петроний снова обратился к Нерону:

– Поезжай в Анций! Там она явилась на свет, там тебя осенила радость, там снизойдет на тебя успокоение.

Пусть морской воздух освежит твое божественное горло; пусть грудь твоя подышит соленой влагой. Мы, твои верные слуги, всюду последуем за тобой, и когда утолим твое горе сочувствием, ты утешишь нас своей песней.

– Да, – жалобно ответил Нерон, – я напишу гимн в честь ее и положу его на музыку.

– А потом ты поедешь в Байи, оживишь себя лучами жаркого солнца.

– А затем поищу забвения в Греции.

– В отчизне поэзии и песен!

Тяжелое, удрученное настроение постепенно рассеивалось, подобно облакам, закрывающим солнце. Завязалась беседа, по-видимому, еще исполненная грусти, но, в сущности, оживленная замыслами о будущем путешествии; говорили о том, как будет подвизаться цезарь в качестве артиста, обсуждали празднества, которые необходимо устроить по случаю ожидаемого приезда царя Армении, Тиридата.

Тигеллин, правда, попробовал было напомнить о колдовстве, но Петроний принял вызов уже с полною уверенностью в своей победе.

– Тигеллин, – сказал он, – неужели ты думаешь, что колдовство может повредить богам?

– О чарах говорил сам цезарь, – ответил придворный.

– Устами цезаря гласило горе, но скажи, что ты сам думаешь об этом?

– Боги слишком могущественны, чтобы на них могли влиять чары.

– Но разве ты не признаешь божественности цезаря и его родственников?

– Peractum est![32 - Готов!] – отозвался стоявший возле Эприй Марцелл, повторяя народный возглас, отмечающий в цирке, что гладиатору сразу нанесен смертельный удар.

Тигеллин затаил в себе гнев. Между ним и Петронием давно уже существовало соперничество относительно Нерона.