Белый Волк

Потом свистнул, и всадники, сорвавшись с места, ускакали прочь так же быстро, как и приехали.

Я потом спросил у мамы, почему мне не позволили поглазеть на гостей, как другим детям, – я ведь и без подарка остался. Мама посмотрела на меня долгим, неотрывным взглядом и сказала:

– Нельзя, чтобы тебя видели, сынок, – но не объяснила, почему.

Ну и гордился после того случая Килим!

Старого Килима я любил, да и он ко мне привязался. Считал себя ответственным за мою судьбу: ведь это он когда-то маму с отцом соединил.

А я слушал его рассказы охотнее, чем другие дети. Говорит он, бывало, про багатуров, про славные деяния прошлого, а на себя нагонит такой важности, будто сам все видел. Старейшина делился со мной сокровенными тайнами: про небо и землю, и про великое дерево, что их соединяет. А еще – про реку, текущую прямо в подземный мир. Шаман может туда спуститься на своей лодке, чтобы вернуть восвояси болезнь, даже выпросить у подземных духов душу умирающего, и потом подняться обратно…

– Шаман – это тот дядя, который весной и осенью поет песни на празднике?

Килим кивнул и ответил:

– Да.

Кроме него, есть и прочие – в других краях.

– А правду ли мне сказали… – задумчиво произнес я, – что шаман когда-то дал имя моему отцу?

Килим вздохнул.

– Да, это правда. С кем ты говорил об этом?

Но я вместо ответа задал еще один вопрос:

– Мне тоже должен дать имя шаман?

– Нет, почему же? Твое детское имя ты получил от мамы. Потом, когда ты немного подрастешь, старейшины дадут тебе твое истинное имя, и я буду в их числе.

Веди себя хорошо, не то назову тебя Навозным жуком или еще похуже!

Отсмеявшись, старик продолжил рассказывать: про птицу лебедь, которую нельзя убивать потому, что она помогает шаману, как и птицу кедровку – потому, что она на небо летает. Нельзя убивать орла и журавля, потому что они красивые. Я хотел вставить, что птицы все красивые, так что убивать никого не надо, но вспомнил предупреждение насчет того самого жука и осекся.

Тут я увидел маму, она шла к нам быстрым шагом.

На ее лице было обеспокоенное выражение.

– Вот ты где, сынок! Час-то поздний! – и она заключила меня в объятия. – Думала, ты с мальчишками заигрался, но тебя меж ними не было…

«Остальные мальчики не очень любят со мной играть, – мелькнула у меня мысль, – никак не соображу, почему так».

Время шло, и земля наша полнилась тревожными слухами. Мне было семь лет, когда к нам прибыли посланцы – люди Народа, но с другой стороны реки.