Рейх. Воспоминания о немецком плене (1942–1945)

– Филляйшт, зи хассен Дойчлянд?[313 - Может быть, вы ненавидите Германию?]

– Об хас ихь?… Маг зайн. Я, ихь хасе… унд либе[314 - Ненавижу ли я? Может быть. Да, я ненавижу… и люблю.].

Россия – сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя

И с ненавистью, и с любовью!..[315 - Цитата из стихотворения А. А. Блока «Скифы».]

Кажется, Тибулл сказал: Amo et odo[316 - Люблю и ненавижу (лат.). Альбиус Тибулл (55–19 до н. э.) – латинский поэт.]. Вот слова, которыми можно выразить мое отношение к Германии.

Люблю Германию, давшую человечеству сокровища гуманистической культуры. Ненавижу Германию, зачумленную человеконенавистничеством.

Бьет девять. Вожделенный час фриштыка[317 - Завтрак.].

С душевным трепетом приступаем к дележке паек. Плаксун перерезает килограммовую буханку вдоль, потом каждую половинку на три части. Пять частей он выкладывает в ряд, а от шестой отрезает добавки для уравновешивания паек.

– Ну как, добре?

Все горят нетерпением, но каждый боится промахнуться.

– Отбавь отсюда, добавь сюда.

– Ну теперь?

– Ця малэнька.

– Куда еще добавить?

– Кажись, равные. Ну давай, Беломар, отворачивайся.

– Кому?

– Мне.

– Кому?

– Тебе.

– Кому?

– Георгию.

– Кому?

– Гарасиму.

– Кому?

– Халиму.

– Всё, фетишь[318 - Искаженное «фертишь» – готово (от нем. Fertig). У автора здесь и далее – «фетишь».].

Начинается второй акт священнодействия. У каждого выработался свой ритуал, свои приемы обращения с пайкой.

Удмурт (прозвище Вершинина) делит ее на 8 частей. Семь долек он рассовывает по карманам (через час по чайной ложке), а восьмую съедает тут же на месте. Проглотив кусочек, хлопнет себя по впадине, где полагается быть пузу, и скажет пресерьезно:

– Уф, наивься!

Быстро расправляется с пайкой Беломар. Слизнув последнюю крошку с ладони, он грустно скажет:

– Считай, день прошел, пайка съедена. Ждешь, ждешь этого мгновения, как светлого праздника, а счастье пролетит, как сон.

Машкин срезает ажурные листики. Они не толще ватмана. Обильно умастив их солью, ворованной у Кайдля, он старательно растирает ее черным пальцем. Потом сосредоточенно откусывает микрокусочки и долго со смаком жует.

– Мишка, – раздраженно говорит Саша Романов, – перестань! Прекрати свои фрицевские штучки. Кушай по-русски, а то сброшу с лавки.

– А тебе какое дело? Моя пайка, ем как хочу.