Когда ангелы слепы

В это самое время к Катерине подошёл низкорослый, проворный как крыса, человек, одетый в чёрную, как смоль, бенедиктинскую рясу, и стал уговаривать её во всём признаться, говоря, что то, что с ней будет дальше, поистине ужасно. Но Катерина пребывала глубоко в себе, словно находясь где-то в другом месте, и внешне казалось, что она готова перенести всё, что бы с ней не делали.

Не получив никакого ответа, похожий на чёрную чумную крысу монах убрался прочь. Тем временем Ганс Фольтер стал приниматься за положенную ему работу.

Первым делом палач обязан был сделать всё, чтобы добиться от своей жертвы необходимого признания, не прибегая к насилию. Для этого проводилась специальная процедура запугивания- «schrecken». Во время неё палач почти не прикасался к своей будущей жертве, а лишь демонстрировал ей всякого рода устройства и приспособления, помогающие ему в работе, попутно объясняя принципы их действия и способы применения. Во время запугивания он мог даже прикладывать к её телу свои инструменты или даже заключать её в пыточные устройства, но пока не смел приводить сии устройства в полное действие.

Если для этого была удобная возможность, жертву вели в помещение, где в тот момент уже происходил процесс пытки, или в тюремную камеру, где находился человек, уже испытавший на себе как мастерство палача, так и надёжность его подручных средств. Признание, сделанное во время запугивания, всё ещё считалось «добровольным», что на суде могло послужить смягчающим вину фактором. Если всё-таки schrecken не возымело должного действия, палач имел полное право переходить от слов к делу.

Во время сей «предварительной» процедуры Катерину первым делом подвели к широкому деревянному столу, похожему на плотницкий верстак. На нём в ряд были разложены десятки самых различных инструментов: ножей, клещей, щипцов, плоскогубцев, молотков, ножниц, игл и прочего. Все они были разных форм и размеров, и в целом напоминали нечто среднее между медицинскими инструментами, необходимыми для сложных хирургических операций, и инструментами сапожника, чинящего грубые солдатские сапоги.

На многих из них были следы гари от частого нагревания в жаровне и старые следы запёкшейся крови. Глядя на этот жуткий арсенал, Катерина ещё больше побледнела, но по-прежнему не проронила ни слова.

От стола с мелким инструментарием её подвели к стоящему рядом железному креслу. Уже от одного только вида этого «lehnstuhl» можно было лишиться чувств.