Шахматы с Машиной Страшного суда

Вот тогда я освобожусь от господина Парвиза и займусь своей работой, а он останется со своими бачками и поварешками.

Я окинул взглядом этот квартал разврата. Скорее бы уж фургон выехал отсюда прочь, чтобы нигде, даже на донышке души, не осталось ничего от вынужденного визита в этот район…

Вот и конец квартала. Металлические столбы ворот еще стоят на месте, а сами ворота после революции сорвали с петель и убрали прочь. Но, несмотря на следы осколков, крупных и мелких, несмотря на работу времени, всё еще был различим прежний густо-синий цвет этих стен и столбов.

Именно тут сидели сторожа и порой почтительно вставали перед знакомыми им богатыми посетителями, однако в душе злорадно улыбались: столько внешнего благообразия, а на деле – рабство у полового греха; человек входит, прямой и гордый, ступая с силой, а после судорожного рывка часовой стрелки выходит согбенный, двигаясь медленно…

А вот следы от вывески, очень большой, показывавшей часы работы квартала. Цифры были настолько крупными, что я не раз видел их издалека, после того зловещего знакомства со сторожем в школьные годы; они были видны всем прохожим и проезжим и помнились мне до сих пор:

7-00 – 14–00

16–00 – 22–00

Семь утра, то есть время второго фабричного гудка, по которому рабочие нефтезавода начинали трудиться.

А днем у женщин был лишь двухчасовой перерыв…

Что они делали в эти два часа? Наверняка они обедали. Что ж, полчаса на обед. Что потом? Еще полтора часа отдыхали до прихода клиентов? Или думали о своих возлюбленных, которые обманули их? Думали о своих подрастающих или неродившихся детях? Совершали омовение, расстилали молитвенный коврик здесь же, рядом с грязным матрацем? Надев белый платок с цветочками и склонившись в молитве, лили слезы, и слезы, и слезы… И так до 16.

00, когда вновь стальные ворота со скрежетом отворялись, и звенел колокол начала второй смены, и вновь сторож принимался за свою работу…

А, может быть, этот сторож всего лишь нес караульную службу, как я сейчас?

…Свиста снаряда я не слышал.

Ворота квартала исчезли в белом дыму, и ветровое стекло превратилось в танцующие осколки, и одновременно страшный и неожиданный удар взрыва…

Я бросился на пол кабины и в этот миг почувствовал на лице фонтан горячей жидкости, а также давление тела, в котором, хотя глаза мои были плотно закрыты, я сразу узнал тело Парвиза – по тому, с какой стороны оно навалилось; и машина резко дернулась, отчего я еще больше скрючился. Невыносимый звон наполнил оба мои уха.