Необъявленная война

В дверях с большим букетом красивых цветов, коробкой шоколадных конфет и бутылкой армянского коньяка стоял красавчик, брутальный мачо Арвид Харакис. Он был чисто выбрит, одет с иголочки, от него пахло дорогим одеколоном.

– Ну войдите, Арвид Генрихович, чего стоите? – прошептала еле слышно девочка. У неё от волнения закружилась голова, задрожали руки, подкосились ноги, душа ушла в пятки. Чтобы не упасть, она прислонилась к стенке.

– Нет, ещё раз нет, не имею я морального права сюда войти.

Как я мог, как я мог, урод несчастный, так подло, как последний негодяй, поступить с тобой? Такую святую, непорочную красавицу мог испортить только последняя сволочь.

Арвид, упав на колени, обнял её ноги и продолжал заранее отрепетированный спектакль. Увидев такую душераздирающую сцену, даже сам Станиславский от жалости заплакал бы. Таким светским манерам, всяким любовным монологам он научился на зоне, где участвовал в художественной самодеятельности.

– Мамзель, ты даже не представляешь, как я мучаюсь. Кто-нибудь, ради бога, прошу, избавьте меня, подлеца, от этих невыносимых мучений. После всего случившегося от угрызений совести я ночами не сплю, кусок хлеба в рот не лезет. Если и дальше так будет продолжаться, я сойду с ума или покончу со своей жизнью. Леночка, красавица, умница моя, я заслужил смерти. Из твоих рук готов выпить даже яд. На, воткни в моё коварное сердце вот этот кинжал! Только так я смогу искупить свой неподъёмный грех перед тобой и Всевышним.

Если ты меня не прикончишь, то это сделаю я сам. – Он демонстративно, как в индийских фильмах, приставил кинжал к сердцу.

– Что вы делаете, Арвид Генрихович, – до смерти испугавшись, прошептала Лена. – Ради бога, не надо, умоляю, не убивайте себя, я вас люблю, на вас зла не держу, прекратите, иначе я позову на помощь людей.

Харакис понял, что в своих театральных действиях немного переусердствовал: ситуация могла выйти из-под контроля.

Чтобы не испортить так удачно начавшуюся трагикомедию, он поцеловал ручку, красиво вручил девочке цветы, как спортсмен, обессиленный от многочасового изнурительного марафона, плюхнувшись на заранее приготовленную кровать, опустил голову и замолк…

– Понимаешь, любовь моя, на свете немногим удаётся постичь глубину человеческого бытия, понять смысл и сущность жизни и смерти, любви и ненависти, радости и горя.