Ведьма

Теперь здесь, полностью перед преградами неумолимого Бальтазара Носа! Под председательством этого печально известного трибунала в Глаустедте ни разу не было оправдания, не говоря уже об увольнении.

Большая толпа присоединилась к печальной процессии, некоторые праздные зеваки, которые все еще чувствуют удовлетворение даже там, где несчастья настигают их товарищей, некоторые люди, действительно пострадавшие от этого инцидента. Некоторые, кто был убежден в невиновности арестованных и предавался страху, что та же беда может вскоре поразить их самих, молча вздыхали и тайно восстали против авторитета кровного судьи.

Но многие, особенно женщины, произносили самые жестокие ругательства, обвиняли «демона» в бесчисленных проступках и адских уловках и, выражая свой внезапно пробудившийся гнев, действовали хуже, чем самый злой вопрошатель.

Бригитта Ведекинд перестала жаловаться под воздействием этой враждебности. До этого, по ее мнению, у нее были только друзья в ее родном городе. Теперь внезапно [362] они подавили бешеную ненависть.

Действительно ли она изменилась за одну ночь? Это изменение сделало ее застывшей. Даже прощальные слова молодой доктора, так освежающе обрушившиеся на ее сердце, уже не действовали. В тусклом, безветренном отчаянии она шла, опустив голову, глаза остекленевшие и выпученные, как будто она уже выходила на B?hlauer Trieb, где Бальтазар Носс устроил костер во имя ландграфа…

Тем временем доктор Амброзиус вернулся в дом, чтобы позаботиться о плотнике и его дочери Эльме.

Он нашел их обоих неподвижными в гостиной. Рухлофф, старый подмастерье, осторожно разложил ребенка на мягкой скамейке. Затем она пришла в себя и села, прислонившись к стене, бледная, как простыня, в то время как ее отец, не говоря ни слова, стоял у запачканного деревянного сундука, и его утешительные речи из благих намерений старого подмастерья были так же мало тронуты, как и его слова Эльмы. жалкое равнодушие. Доктор Амвросий слишком рано заметил, что каждое слово здесь было напрасным. Карл Ведекинд знал так же хорошо, как и он сам, что означало арест подозреваемого под властью террора Бальтазара Носса. Он поблагодарил хриплым, беззвучным голосом – коротким, отрывистым – и у него был только один судорожный жест – растопыренные и сжимающие пальцы. Эльма молчала, как могила. Ее пристальный взгляд был устремлен в лицо человека, которого она втайне так страстно обожала, о рабочей силе которого она больше всего подозревала.