На ветру двух вершин. Таежное приключение сахалинского походника. Очередное

Медвежата, засеменив ножками, убежали в кусты, мать же, неспешной походкой уверенной в себе женщины, сперва оглядела меня с пяток до макушки, потянула быстро носом воздух в мою сторону, и исчезла в траве вслед за малыми.

Бадья была на грани, на грани быть зеленой. Ее портила некоторая извилистость, но здесь все такие, а то и хуже; и наличие медведей, как уже через боль мною упоминалось. Все было истоптано, затоптано, затерто ими. И само собой, я брал темп в среднем повыше. Понятно, что требовалось подняться настолько выше, где горбуша если уж не исчезнет, так хотя бы поредеет.

Эта спешка была для пользы дела, ведь сегодня второй день, который обязует меня подойти к г.Рудановского так, чтобы завтрашний день стал штурмовым. С последнего перевальчика я видел Рудановского через призму хвои, и это было близко. Но сами знаете, насколько это обманчиво в сахалинской тайге. Близкое порой находится дальше, чем далекое. Примерно это можно отнести и к данному медицинскому случаю.

Но места здесь классные, одни из немногих на Сахалине, где не видно никаких следов лесозаготовок, причем на всем протяжении маршрута. Никаких замшелых пней японских, советских порубок. Фирсовка река уникальная. Ее притоки огромным веером раскидались по хребту Шренка, зацепив при этом и ближайший к морю хребтик. И по всем этим ручьям расходится многочисленная рыба-лосось. Как правило это горбуша, но не стоит забывать и о симе, кете. А так же еще об одном обитателе – который не имел права здесь находиться.

Небольшая яма, прикрытая выворотнем, вальяжно проплывала мимо меня, и я не делал из этого трагедии – сколько уж миновал их, чтобы сокрушаться об очередной пройденной? А солнце тем временем стояло ровно в лоб мне и течению реки, подсвечивая все рыбьи разборки в таких ямах, где относительно спокойная вода, без всяких турбулентностей, демонстрировала все до мельчайших деталей дна. И вдруг странный контраст кинулся мне во все глаза. Зрение мое слишком прекрасно, чтобы я ему не доверял, поэтому слегка поменял прямокурсность движения, обратясь всем телом к ямке.

Глубины в ней по колено в самом глубоком месте, в размахе ширины может метра два, в длину все пять-шесть. Но внутри нее ходил-похаживал рубин. Алый как заря на рассвете перед тайфуном. «Сима что-ли» – прошла телеграфной искрой мысль, ну и тут же заглохла. Вся сима уже давно почила в бозе, в переводе с церковнославянского – уснула в боге, ну то есть умерла.