Житие грешника

Небольшая, уютная кухня в тот же миг превратилась в стальную звериную клетку, где происходила напряженная борьба, бой без правил, сражение, от которого зависело, кто из двух особей станет человеком, а кто приобретет статус ручного зверька. И в этом бескомпромиссном поединке ситуация складывалась далеко не в пользу хозяина квартиры. Ник почувствовал, как с каждой секундой редеют его войска, готовые обратиться в бегство. Ему ничего не оставалось, как пустить в ход тяжелую артиллерию.

– Уясни себе одну простую вещь: здесь я хозяин, – прогремело пушечным залпом, разрывая в клочья тишину и стремительную атаку противника.

 – Если тебя что-то не устраивает, можешь уматывать, если нет – то помалкивай.

Женщина отвела глаза, тем самым дав понять, что как бы подчинилась воле хозяина, но как и каждый раб, она лишь затаила злобу и запаслась надеждой.

– Еще раз, – произнес Ник, пытаясь сгладить напряженность беседы. – Не думаю, что стоит с этого начинать. Еще раз повторяю, что хозяин в этой квартире – Я, и здесь действуют только мои законы, и ничьи иные.

Прости, если обидел, мне просто хотелось знать, как к тебе обращаться. Не думаю, что тебе понравится, если я буду называть тебя так же, как звали твои приятели.

– Они мне не приятели, – сухо произнесла заметно захмелевшая бомжиха и вновь закурила, – ты можешь называть меня Евой.

– Как? – удивленно, пытаясь подавить в себе волну саркастического смеха, спросил Ник.

– Евой, – как бы в пустоту сказала она, освобождая отяжелевшие дымом легкие.

Ник достал еще две бутылки, и они принялись пить, пить молча, как на днях рождения.

Утро не было мрачным, оно лилось, как Зальцбургская симфония Моцарта, хотя за окном было довольно уныло, накрапывал дождик. Медузы в голове Евы, как ни странно, совершенно не принуждали ее хвататься за виски руками, сдерживая их безумие, нередко выливающееся в истерическую агонию. Общее состояние организма не было ипохондриальным, отсутствие мыслей давало широту разгула чувствам, захлестнувшим волной прозрачных, как дуновение ветерка, божественных мелодий, обнаженное тело девушки.

Она лежала, не решаясь открыть глаза, ей снова было двадцать лет, пустота пахла счастьем, беспечностью и пушистым запахом травы. Ева вздрогнула и резким движение руки смахнула со своих припухлых губ толстого рыжего таракана, раздавленного вчера вечером. Ева открыла глаза и резко отпрыгнула в сторону. Не менее испуганное насекомое шмыгнуло под плинтус и растворилось в серости стены.