Ещё двадцать одна сказка обо всём на свете

Всё проверил князь, много страшных заговорщицких тайн открыл и уже уходить собрался, как видит дверь потайная, а за ней в полной темноте на сырой соломе человек лежит. Князь факелом осветил, приподнял, видит, а это старая женщина, и не узнать кто такая.

– Кто ты?… за что здесь?… – спрашивает её кесарь, а она лицо прячет, глаза от света рукой прикрывает.

– Глазам больно… – только и прошептала женщина.

– Ничего-ничего, разберёмся,… пошли с нами наверх… – говорит ей князь, и шарф свой шёлковый с шеи снял, да на глаза повязал, спасая их от яркого света.

Так князь-кесарь Ромодановский графиню Еремею из многолетнего заточения спас да в столицу увёз. А тут как раз и государь из Европы вернулся, и спешит к князю с расспросами.

– Что, да как, рассказывай?… – прямо с порога, обнимая его, спрашивает.

– Садись за стол государь,… разговор длинный будет… – отвечает князь и усаживает царя к ужину. Усадил да рассказ свой начал. Час сидят, два сидят, доклад всё не кончается, много всего накопилось, так сразу и не сказать.

Но вот дошло дело и до дальнего монастыря и до узилища тёмного.

– А помнишь ли ты государь сотоварища своего, графа Никодима Кондакова?… – спрашивает князь.

– Как же не помнить, я его детям крёстным был,… да только видать плохим,… не уберёг я их… – вспомнив былое, с большой тоской и грустью, ответил государь.

– Так вот,… как раз в подвале того монастыря мы нашли их мать,… графиню Еремею… -

– Где?! Где она?! – не дав князю договорить, вскочил царь.

– Да здесь, в палатах,… в себя приходит… – спокойно ответил кесарь.

– Так что же ты сразу не сказал!… веди меня немедля к ней! – в нетерпении вскричал Пётр.

– Ну, хорошо-хорошо,… идём… – поспешно встал Ромодановский и повёл государя за собой. Пришли они в палату тихую, где Еремея жила. Видит царь, посредь палаты стоит женщина величавая в простой льняной рубахе до пола, волосы все белые, седина их не пощадила, глаза шарфом шёлковым завязаны.

Смотрит государь на неё, а слёзы сами так и текут, узнал он графинюшку.

– Еремеюшка,… душа родная!… – кинулся он к ней, да в ноги упал, – прости меня свет матушка, что не уберёг я вас,… прости… – плачет, а Еремея-то царя сразу по голосу признала, и от такого обращения аж присела.

– Полно государь, полно!… ни в чём ты не виноват. Я сама ошиблась,… супостатам поверила… – говорит она царю. А он поднялся и обнял её.