Трисвечница

И в шацкую Никольскую церковь мы с ней ходили, и в село Желанное, в Архангельский храм. А уж про Евангелие да Псалтырь маменька не забывала, никак не забывала. Она по ним читать меня учила. Не единожды мою грамотность проверял Василий Афанасьевич по фамилии Карпунин. Книгочей. Много чего знал. Жил в селе Черная Слобода. Бывало, по нашей дороге проходил на Вышу, в обитель Успенскую.

О, что это за человек был, Карпунин Василий Афанасьевич! С виду статный, лицо благородное, глаза вещие, волосы и борода кудреватые.

Одевался добротно, одежка на нем ладно сидела. Маменька сказывала, что Василий Афанасьевич – не Василий Афанасьевич, а инок, и зовут его Вонифатий. Только в народе его именовали по-другому. Одни уважительно – Василий Афанасьевич, другие ласково – Васенька, третьи – Карпуня, по фамилии. А раз он книгочей, то ему дали прозвище – Карпуня-книгочей. А что? Мне нравилось. И уважительно, и ласково, и по фамилии. Маменька сказывала, что Карпунин не простой. Юродствует Христа ради. А еще учитель духовный. Мне не верилось, что он юрод. Лишь потом я про это поняла.

Ну, вот приходил этот юродивый книгочей и о своих учениках духовных рассказывал, особо об Алексее Филипповиче Петрине да его супруге законной, Анне Дмитриевне, которые в селе Польное Ялту-ново жили. Как-то разговорился он про их детей – сестер Анисью, Матрону и Агафью.

Было это… Когда ж это было? Мне пятнадцать лет тогда исполнилось, а родилась я в тысяча девятисотом году… Ага, значит, дело было где-то в девятьсот пятнадцатом году.

Вот что тогда поведал нам Василий Афанасьевич.

– Аниська на белый свет появилась первой, – неспешно, как равнинная речка, тек рассказ Василия Афанасьевича. – Вот… Второй родилась у Петриных Матреша, Мотря, ну, а третьей – Ганя, Агафьюшка. Ей сейчас всего пять лет. Анисье двадцать пять, а Мотре, значит, тринадцать. Еще у них есть братишка Миша.

Он в девятьсот… девятьсот… – а! – девятьсот тринадцатом году на свет Божий появился. Сейчас ему всего два годочка. Это я к тому, чтоб ты, Лизка, знала про них побольше.

Мнится мне, – и тут Василий Афанасьевич зорко посмотрел на меня вещими глазами, – что ты, Лизка, их жизнь потом познаешь. Потом… А пока про них, про нынешних, послушай.

Я не могла в толк взять: к чему Карпуня-книгочей меня поминает? Заерзала.

– Не спеши, егоза, все в толк брать, – сказал старец. – Придет время – поймешь. А время – такая штуковина… Оно не кобыла, его не погонишь и не остановишь. А пока слушай.