Донесённое от обиженных

Принесли табурет. На него встал хорунжий в чёрном полушубке, при шашке с серебряным эфесом в сверкающих эмалью ножнах.

– Наша законная власть – атаман Александр Ильич Дутов! Он объявил права казаков неприкосновенными. А кто против – то не власть, а беззаконие! то – самозванцы, захватчики…

Станичники постарше поддержали: сделать, мол, так, чтобы красные ужрались под завязку чужим хлебом и салом! и каждому уделить земли – по его росту. Над площадью понеслись крики:

– Даже этого не давать! В прорубь их!

К оратору упорно проталкивался казак лет тридцати, потребовал слова.

Вспрыгнув на табурет, потряс кулаками:

– Две зимы я не знал домашнего печного тепла, а знал ужас и мерзость окоп! Моего друга Карпуху германский снаряд ахнул – аж кишки и всё, что внутри человека, повисло на остатке осины. Кто упас меня от такой же участи? Большевики! Они дали замиренье. И чтобы я пошёл на них?! Чтобы, коли их побьют, офицеры опять послали меня под германские пушки?!

Из толпы выметнулось:

– Чистая правда!

– И трижды истина-а!

Израненный на войне Спиря Халин крикнул хорунжему:

– Вы всё толкуете про закон и порядок.

А на ком извеку закон и порядок стояли? На царе. Дак царь отрёкся!

Молодёжь отозвалась слитным восторженным рёвом. Старшие не знали, что сказать, сняв шапки, крестились двуперстием. Сход лихорадило.

Подобное смущение умов отнюдь не являлось редкостью. В первые после Октября месяцы люди ещё не осознали всей серьёзности желания коммунистов – сделать из народа серую скотинку.

Заводчики и фабриканты пока числились хозяевами своей собственности, магазины и рестораны приносили не одни хлопоты, но и доходец их владельцам. Славой красных было беспроигрышное: «Штыки в землю и – по домам!»

* * *

Из Ветлянской прискакали двое ребят: красные ходят-де по домам, берут станичников под арест… что последовало затем, ребята не знали, умчавшись до расстрела арестованных.

На сообщение фронтовики Изобильной отвечали:

– Кто за собой знает грех – пусть скроется. А за кого-то чужую и свою кровь проливать – надоело!

Снова на табурет поднялся хорунжий, сорвал с себя папаху – густые, чёрные с сединой волосы распались на две половины.

– Завтра здесь встанут коммунисты – и с той минуты никто из вас не только своему двору, но и своей голове не будет хозяин…

После его речи опять ожесточился спор. Словно бурлил расплавленный металл. Затем он застыл. Станица приняла решение…

Хорунжий схватчиво расспрашивал ветлянских ребят об отряде.