Сказки старого Таганрога

Но вот ладошка, уже самостоятельно словно протерла зеркало изнутри, и он увидел мальчугана лет пяти, взобравшегося в небольшой комнатёнке на стул и глядящего в зеркало прямо на него. Антон Павлович медленно, не поворачивая головы, оглядел комнату за мальчишкой. Справа от стула на короткой деревянной кровати кто-то громоздкий лежал под стёганым одеялом. В углу висели портреты каких-то людей, отсюда не разберёшь.

Было тихо. Только где-то там, в зазеркалье, тикали ходики. Мальчуган продолжал пытливо смотреть прямо на Антона Павловича, старательно шевеля губами.

Большелобое лицо его было не то что знакомо, а бесконечно родное, близкое…

– Дя-дя! Дя-дя! – наконец догадался Антон Павлович, что шепчет малец. Это он – Дя-дя!

– Сашко!

Антон Павлович вздрогнул и покачнулся.

– Сашко! Вот же неслух, отойдь от зеркала! Ступай, одеваться будем, – женский приглушенный голос из далёкого детства вывел Антона Павловича из оцепенения. – Видишь, мамка хворая, ко мне нынче с Николашей пойдёте.

Сашка? Николаша? И бабушка?! Да что он видит в этом чертовом немецком зеркале? Пятилетний старший брат Антона Павловича Сашка шмыгнул со стула на бабушкин голос куда-то влево и исчез за дверным проемом, что был напротив зеркала, Антон Павлович теперь разглядел в следующей комнате круглый стол с пыхтящим самоваром и сидящего подле него молодого отца со склоненной головой.

То, что это был его отец, Антон Павлович уже ни на минуту не сомневался. К нему поднырнула укутанная в платок женщина и затараторила: – Ступай, Павел Егорович, ступай, родимый. Нечего тебе туточки делать, зараз наше, бабье дело. Ступай, не тревожься, примем твое дитятко в лучшем виде. Чай не впервой в повитухах. Ступай, да имечко дитятке в святцах глянь, а мы тут сами, сами, а ты ступай, ступай…

Павел Егорович выпрямился, разгладил бороду.

– И то верно, Пелагея Герасимовна. Пойду в церковь, помолюсь во здравие да об успешном разрешении от бремени драгоценнейшей супруги.

Антон Павлович зашёлся кашлем и отступил назад, потом сделал ещё шаг, и ещё, пока не упёрся в кровать.

Зеркало же стало блекнуть: и отец, и самовар, и кровать с одеялом, и стул, так и оставшийся стоять посреди комнаты, истаяли до смутных теней. Остались в отображении лишь он сам да его ненавистная кровать. Наваждение кончилось.

– Эко ты, братец, неважно выглядишь. Захворал неужто? – Антон Павлович криво усмехнулся сам себе высохшими губами и с трудом опустился на разобранную постель.

– Захворал – так полечись.