Эхо далекой войны

Полковник Анисимов смеётся надо мной, обещает дать работников, но обещает дать потому, что крепко встретил праздник. Я хочу его опутать, пока он весёлый. Мне нужны люди, которые умеют работать. Балласт мне не нужен. С ним я натерпелся горюшка.

24.2

Устроились в школе. Из печей вытащили аммонал, порох, патроны. А раньше здесь жил наш (неразб.). Неужели не топили печь? Вот растяпы.

2.3

В Можайске редкие бомбы падают гораздо ближе от нас, нежели там, на передовой. Не выполнив задания под Москвой, они сбрасывают бомбы по Можайску.

За ними гоняются наши истребители и почти всегда они слепые, не видят. Сегодня ночью ходил наш ТБ-3[30 - Тяжёлый бомбардировщик (четырёхмоторный), он имел небольшую скорость.], его обстреляли наши зенитчики. Идиоты.

Ночь была тревожная для тех, кто не знал, кого обстреляли.

* * *

«Слепые, не видят» – это потому, что на той, ранней стадии войны наведение самолётов на противника с земли часто было невыполнимо: истребители не были оборудованы радиосвязью.

«В отдельных полках, – пишет в своей книге Е. Кояндер, – лишь один-два самолёта были оснащены передатчиками, а остальные, и то далеко не все, приёмниками».

8.3

Что-то не видно ожидаемого результата. Пришли дивизии, авиаполки. Ав. полки громят каждый день. Сидит проклятый, как крыса, как хорь, залез в щели. Гжатска мы ещё не взяли. Под Гжатском мы потеряли много времени, за кот[орое] будем расплачиваться большой кровью. Весна чувствуется каждый день.

* * *

При январском наступлении Красной Армии немцы отошли к линии Юхнов – Ржев – Гжатск.

Но Гжатска не взяли потому, что наступающие войска были ослаблены отводом ряда соединений в Резерв Верховного главнокомандования в то время, когда немцы, наоборот, значительно усилили оборону группы армий «Центр».

14.3

Свирепый день вот уже вторые сутки. Леденеет самолёт, сердце и жизнь. Сейчас я в госпитале № 2642, искал и наконец нашёл врача по глазам. Болят давно глаза – последствие полётов без очков.

На окраине Можайска госпиталь и поликлиника. Поликлиника выходная (!). Врач Туроверова женщина 35 лет, красивая, но грустная и запущенная (с юга, как она говорит). Пишет письмо в ожидании, как сделают мне лекарство, ну а я взялся за дневник. За стеной играет патефон, всё русское, советское, родное.

Греет печка, три кровати, тесно, но чисто. Люди в куче. Война теснит и опрощает взаимоотношения. Мне скучно. Я тоскую по дому, семье.

23.