Чужбина

– В Москве часто идут дожди, – продолжил разговор немецкий чиновник. В его очках многоцветьем отражались хрусталики старинной люстры: – Такая же серая погода, как у нас в Германии. Наши сотрудники, можно сказать, чувствует себя здесь как дома.

Подали кофе.

– Я последний раз пил кофе во время войны, – признался седой посетитель. Яков снял лисью шапку и поправил узорную тюбетейку: – Боюсь, что и вкус уже позабыл.

– Могу вам чай заказать, – уважительно предложил атташе. Его взгляд невольно задержался на безобразном шраме.

– Не беспокойтесь, – в знак протеста оторвал руки от лежащего у него на коленях дипломата и слегка поднял их Яков: – Будем снова привыкать.

– Ты только не волнуйся, папа! – сын успокаивающе сжал ладонью кисть отцовской руки.

В открытые нараспашку высокие двухстворчатые двери кабинета периодически заглядывали служащие других отделов. Немцы по своей природе, а сотрудники посольства еще и по специальности – люди не любопытные. Но ситуация, как говорится, была из ряда вон выходящих.

Каждый хотел воочию увидеть объявившегося из глубины бескрайнего Советского Союза земляка. От сочувствия, неверия или необычного одеяния посетителя неустанно качали головами. У каждого были свои предположения, почему солдат опоздал с возвращением на родину? Мнения мужского состава расходились. Одни были сторонниками версии, что вина их земляка перед русскими должна была быть такой великой, что он получил пожизненное заключение и лишь сейчас, в период перестройки и демократизации попал под амнистию.

Другие предполагали, что бывший солдат Вермахта таким образом просто решил избежать наказания у себя на родине. Кто знает, что за ним в Германии могло числиться.

Третьи считали, что военнопленный мог быть ярым коммунистом, который после победы над фашистами остался в СССР строить социализм. И теперь, когда перестройка пошатнула светлые идеалы, он решил вернуться на родину своих идеологов: Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

У женщин посольства была исключительно одна версия – виной всему любовь.

Известны же сотни случаев, когда немецкие военнопленные женились на местных девушках и вдовах…

Якова, несомненно, смущали эти посторонние взгляды. Он почувствовал чрезмерную неловкость и решительно не знал, как с этим справиться. Его напряженная неподвижная осанка говорила сама за себя. Как будто он сидел не на мягком диване, а стоял на эшафоте. Как приговоренный к смертной казни, старик плотно скрестил руки на груди и поежился.