Вспомни Тарантино! или Седьмая ночь на «Кинотавре»

Не общую, универсальную для всего человечества – такую истину искали коммунисты страны СССР, откуда я приехал, искал китаец Мао Цзэдун, искал немец Гитлер… Вуди Аллен ищет ее для одного человека. И мне кажется, что маленький человек находит ее в любви. Вуди Аллен ищет любовь в самых неожиданных местах…”

Еще три-четыре страницы, и я был готов закончить свой киноведческий опус, но услышал громкое стрекотание мотоцикла, подъезжающего к дому. Ванда, которая кричала, выла, стонала за стеной по-польски, замолчала, притихла.

Через полминуты я увидел фантастической красоты женскую ногу, которая перешагивала из ночи в мою кровать, стоящую у открытого окна (калифорнийские ноябрьские ночи разрешают держать окна открытыми настежь). Голая Ванда пробралась от Арсена ко мне, воспользовавшись наружным карнизом дома.

“Приехал мой муж Ковальский”, – прошептала она. По металлическому балкону шагал кто-то очень грузный.

“Вот пишу про любовь Вуди Аллена”, – сказал я. Голая Ванда легла в моей постели. Глупо было думать о Вуди, даже об Арсене Хухунашвили, который в эту секунду открывал двери незнакомому мне пану Ковальскому.

“Потуши свет. Он очень сильный и злой”. Ванда испугалась, что Ковальский сможет пройти ее путь по карнизу, заглянуть в окна и увидеть свою жену в постели соседа. Я потушил настольную лампу и сел на край кровати. В лунном свете мерцали медовые глаза, белые шея и белые груди, как среднего размера азиатские дыни.

Мне почему-то вспомнилась пионервожатая Анна Васильевна Лакоба, которая пустила меня давней алазанской ночью в свою палатку.

Как и тогда, в грузинском детстве, здесь, на краю калифорнийской кровати, у меня мелко-мелко забили зубы, во рту появилась оскомина, словно я надкусил неспелую хурму.

Ванда приблизила ко мне свои широкие плечи. “Сейчас он начнет нюхать подушку, а там мой запах. Он всегда находит меня по запаху”. Зубы забили громкую дробь. “Что с тобой, Херакл, ты боишься?” Анна Васильевна Лакоба сорок лет тому назад задала пионеру Квирикадзе тот же самый вопрос: у пионера так громко стучали зубы, что, казалось, вся алазанская долина слышит их лязг.

Присутствие душистых дынь в непосредственной близости от меня и отсутствие решимости рождали этот странное явление – лязг зубов. “Ковальский играет в симфоническом оркестре на виолончели, но у него страшные кулаки, – горячо зашептала Ванда, – когда он приезжает в Лос-Анджелес, он убивает моих любовников, как Одиссей, вернувшись на Итаку”.

За стеной молчание затянулось.