Марта из Идар-Оберштайна

Полез в ее обтянутый сукном чемодан, выудил непрактичные туфли на каблучке, сумочку для салфеток и пудры и швырнул в угол. Взамен достал из сундука грубую нижнюю рубашку, корсетку, плахту, запаску, кожух из недубленой овчины и новые черные сапоги.

– Надевай.

Марта безропотно стала натягивать чужое, понимая, что оно висит на ней, как на вешалке, и шептать:

– Sehr nett von dir, – что означало «Очень любезно с вашей стороны».

Иван поморщился:

– Будет тебе. А за наряд не переживай. Ушьем или поправишься.

Еды не жалко, – и кивнул в сторону иконостаса. – Помолишься?

Марта отвернулась от икон и закрыла глаза:

– Unser Vater in dem Himmel! Dein Name werde geheiligt. Dein Reich komme. Dein Wille geschehe auf Erde wie im Himmel[11 - Молитва «Отче наш» на немецком языке.].

Иван стоял чуть в стороне, опустив голову и проявляя уважение к ее молитве. Не шелохнулся, пока не услышал: Amen. После этого подошел к печи, любовно погладил и отодвинул заслонку.

– Смотри, дрова я сложил с вечера, чтобы хорошо просохли.

Сперва два полена вдоль, на них поперек еще два, сверху пять-шесть поленьев. Получается клетка. Теперь под поленья к поду просовываю горящие сухие лучинки. Когда разгорятся, сдвигаю большим ухватом или кочергой вглубь к задней стенке, освобождая место для горшков и чугунков. Ist klar?[12 - Понятно? (нем.)]

Марта кивнула, хотя было непонятно. Тот заметил ее растерянность:

– Ничего, привыкнешь. С самого утра с печью следует здороваться. Для этого достаточно приложить руку.

Во время горения периодически вороши огонь кочергой. Кочерга – это такая палка, напоминающая цифру семь. Топишь до рассвета, часа три, и только потом начинаешь готовить. На щи, кашу, хлеб у тебя целых четыре часа. Главное условие – горячие стенки и догорающие угли, тогда блюдо не сгорит. Достают чугунки ухватом. Вот он, похож на рога. Ясно?

Заворочался младший. Марта бросила ухват Ивану на ногу и кинулась к ребенку. Подоткнула одеяло, погладила по голове и зашептала на своем:

– Hush, hush, baby.

Первое время у нее ничего не получалось. Огонь гас, хлеб не пропекался, а в борще плавала сырая свекла. Дети не слушались, рубахи не отстирывались, голова болела. Неподъемные чугуны переворачивались, и варево выливалось прямо в яркие гранатовые угли. Марта плакала. Иван молча усаживал женщину на лавку, дул на обожженные руки и не то обнимал, не то отталкивал. Объяснял в десятый раз: жарить следует у устья, варить в горниле, подогревать на шестке.