Люблю

Смотрите, скользко-то как, щас, поди, растележится!»

Коромысла нет – я видела его только в кино да в иллюстрациях в книжках. Ведра, даже пустые, тяжелые, неудобные, цепляются за ноги, грохочут – будто ругаются, что их куда-то понесли зимой. Идти недалеко – шагов двести всего. Я упорно тащу ведра и считаю шаги вслух. Десять… тридцать… Пятьдесят… Двести!

Ночью ударил мороз, и деревянная ручка ворота липнет к рукам, точно железная. Я морщусь, дую на пальцы, чтобы хоть как-то согреть их, и налегаю на ворот всем весом.

Он замерзший, со скрипом проворачивается – и ведро летит вниз. «Тр-р-р!» – гремит цепь. «Бдлюх!» – ударяется ведро о воду.

Я боюсь смотреть в колодец. Он глубокий – крикнешь в него, и эхо долго-долго бродит, словно потеряв дорогу. А еще в нем тот. Ну тот, кто сидит в колодце. У него огромные пустые глаза. Пустые, как ведра. Он сидит и ждет. Может быть, даже меня.

И все-таки я как-то заглянула в колодец. Мне тогда показалось, что ведро как-то странно бдлюхнуло – громче, чем обычно.

«Цепь оборвалась!» – подумалось мне, я бросилась к колодцу, перегнулась и посмотрела вниз.

Ведро плавало на боку, лениво погружаясь все глубже, натягивая целехонькую цепь. В воде отражались края колодца, небо, облака – и пятно моего лица.

А потом что-то шевельнулось там, в самом темном углу колодца. Там, где летом рос мох и недовольно жужжали черные мухи. Шевельнулось – и замерло.

Я прищурилась, пригляделась. А потом увидела его.

А он увидел меня.

Там, внизу, в черноте и в пустоте что-то мелькнуло – это вынырнул и снова занырнул тот, кто живет в колодце.

Я невольно тихонько вскрикнула. Руки разъехались на скользком камне. Ноги и так стояли на цыпочках – и я кувыркнулась вперед. На мое счастье, края были слишком высокие, поэтому я просто повисла на животе. Страшно.

А тот снова булькнул. И молчал.

Глава вторая. Новый дом

Одно из ярких воспоминаний детства – снос нашего первого дома.

Это был маленький деревянный домик – такой же, как и сотни других в Барабинске.

Мы любили его, но в нем было мало места, а дерево местами рассохлось. Так что родители решили снести его – и перестроить заново. Мы собрали наши немудреные пожитки, птиц перевозили в клетках, а свиньи топали на своих четырех.

Мне в память врезался сам момент сноса. Ничего, вроде бы, особенного: приехал тягач, суровые работники, пахнущие куревом, погрузили домик на шпалы и стали перетягивать его на другое место. Как десятки раз делали до этого.