Высокие белые облака. Роман-мозаика

Когда меня привозили к ним из Советской Гавани, мне нравилось подниматься и спускаться на гулком лифте, но еще больше нравилось сидеть в комнате на широком подоконнике и смотреть на широкий проспект с высокими домами, на спешащих куда-то людей, на проносившиеся машины. Особенно в дождливую погоду: зонты, плащи, и звуки от шуршания шин по мокрому асфальту. Это настраивало на задумчиво-лирический лад, и я даже сочинила песню, которую любила напевать сама себе: «Окошки, окошки, окошки глядят, / Колёса, колёса, колёса спешат…»

И тут в многоэтажном доме Пётр Григорьевич приспособил к подоконнику свой первый улей.

Позднее пчёлы стали главным и самым успешным жизненным увлечением Петра Григорьевича. Он построил в дальневосточной тайге хорошую пасеку. Но первый свой улей он обустроил именно здесь на главном проспекте города! Безграничное творческое трудолюбие!

Среди тех, кому предоставили жилье в огромном престижном доме на главном проспекте, было немало больших чинов из НКВД. Домна Георгиевна с большой осторожностью относилась ко всякому начальству, а с этими людьми предпочитала держать дистанцию.

Комнату напротив в их коммунальной квартире занимал одинокий мужчина, постоянно, находившийся в разъездах. А за стеной в двух смежных комнатах поселились соседи, с которыми Ахмылиным не повезло. У соседей был сын-подросток, которого они постоянно громко ругали и даже били. Все семейство, когда было в сборе, ругалось между собой. Активной участницей всех семейных склок была мать соседа.

Зинаида Власьевна пребывала в постоянной боевой готовности разоблачить всех и поставить каждого на свое место, определяемое ею.

– Вот Вы, Домна Георгиевна, учительница, – говорила она напряженно обличительным тоном, словно, уже фактом своей профессии та была чем-то виновата перед ней. – Вот Вы учительница, а я в молодые годы на пристани мешки носила.

В этой фразе было столько упрека, словно, Д.Г. лично, в давние года взвалив на бедную девушку тяжелые обязанности, сама наслаждалась жизнью.

– У меня головные боли, – жаловалась она бабушке, – а врачи ничего не находят.

В адрес врачей следовали также неодобрительные высказывания и обвинения.

В эти годы моя прабабушка Евдокия была уже сильно немолодой и довольно замкнутой особой. Жизненные потрясения и полная утрата благополучного социально-материального положения не способствовали изменению её характера в лучшую сторону, и ей пришлось смириться с нищетой, в которой она оказалась.