Разрыв-трава. Не поле перейти

У ворот своего дома она остановилась, оглядела пустынную улицу, два ряда домов, разделенных дорогой, пустые глазницы окон, черные стены заплотов, наглухо закрытые ворота. Кто поймет ее, выслушает, приободрит? Кому она нужна со своей бедой? Подружки лицемерно посочувствуют, а после шепотком понесут из избы в избу новость, будут судачить о ней, довольные, что они-то не такие, они честные, до замужества никого близко к себе не подпустят.

В окне напротив показалось бородатое лицо. Кто-то помахал ей рукой и скрылся.

Да это же Игнат. Как она забыла о нем? Скорей к нему! Скорей!

Он сидел на стуле, выкраивал из куска кожи подошвы для ичигов. Пригляделся к ней, отодвинул кожу.

– На тебе лица нет, Настюха. Что такое?

Она думала, расскажет ему коротко, спокойно, но, едва завела разговор, едва произнесла слово, губы заплясали, ноги подогнулись, она упала головой ему на колени и, уж не сдерживая себя, не пытаясь сдержать, надрывно застонала.

– Что ты? Что ты? – Грубыми, твердыми, пропахшими дубленой кожей ладонями он сжал ее щеки, попробовал приподнять голову, но она еще плотнее втискивала лицо в колени.

 – С Лазурькой?.. Говори же!

– Н-н-нет…

– Подожди маленько, не реви… – растерянно говорил он и гладил ее по голове, по мокрым щекам. Чем-то далеким-далеким, как позабытый сон, повеяло на нее. В детстве, когда мать лупила ее за что-нибудь, она забиралась к отцу на колени, и он так же вот гладил ее по голове, вытирал ладонями слезы.

Тогда он был еще молодым, и руки у него были тоже твердыми, как щепки…

Она замолчала, только всхлипывала. Иссякающие слезы словно унесли часть ее горя, ее боли.

– Что случилось, Настенька?

Подняв заплаканное лицо, она увидела веник бороды, наморщенный лоб и добрые, ждущие глаза.

– Корнюшка бросил… А у меня будет реб-бенок… – И опять забилась в рыданиях.

Руки его, чуть дрогнув, замерли на голове, налились тяжестью, будто очугунели.

Казалось, если он не уберет их, они расплющат ей голову.

– Встань! – сказал он, приподнял ее под мышки. – Кто тебе это сказал?

– Сам он. – Увидев лицо Игната, она испугалась перемене, которая произошла с ним; за какую-то минуту все черты заострились, в глазах, как ночью в омуте, – чернота, бездонная глубь и холод. – Прости меня, непутную. Сама виноватая, а жалуюсь.

– Вы что, разругались? – тихо спросил он.

– Ни разу не ругались.