Жестокий век

Вечером Аучу-багатур прислал за ним нукера. Аучу ужинал. На столе в деревянном блюде высилась гора мяса, стоял котелок с подогретой архи. Аучу пил вино прямо из котелка, кряхтел, смачно обсасывал косточки молодого барашка. Блестели крепкие белые зубы, лоснилось потное лицо, ярко лиловел шрам на покатом лбу. Тэмуджин стоял у порога, чуть склонив голову, чтобы колодка не давила на горло.

– Надо было тебя побить как следует, но наелся, вставать не хочется. – Аучу вытер руки о штаны, всмотрелся в распухшее, обезображенное рубцом лицо Тэмуджина, и его губы сложились в ухмылку.

 – Хорошо я тебя дернул?

– Хорошо, – подтвердил Тэмуджин.

Страха перед Аучу-багатуром не было, Тэмуджин смотрел на него со спокойной ненавистью.

– Ты хочешь есть? – неожиданно спросил Аучу.

– Нет, я не хочу есть.

– А выпить?

– Не хочу и пить.

– Видишь, как хорошо тебе живется. И сыт, и от выпивки отказываешься, и в лес сегодня не ездил. Дурак Тайчу-Кури работает за тебя.

– За меня никто не работает. Я не нанимался к вам работать.

– Ты сегодня разговорчивый. Может быть, до тебя дошли кое-какие слухи? А? Не радуйся. Мы вырвем шаману его лживый язык, и слухов не будет. А тебе надо понять вот что. Случается, богатый в один день становится нищим, сильный – немощным. Наоборот, запомни, никогда не бывает. Господин нередко становится рабом, но раб господином – никогда. Не поймешь этого, до конца своей жизни не снимешь колодку.

– А если сниму? Ты, Аучу-багатур, слуга моего отца, не задумывался над тем, что будет с тобой тогда?

Отхлебнув архи, Аучу зубами оторвал от кости кусок мяса, прожевывая, трудно ворочал лоснящимися челюстями, говорил невнятно:

– Я твоему отцу служил честно.

Его не стало – служу Таргутай-Кирилтуху. Хуже или лучше он твоего отца – не мое дело. Я знаю одно: его благополучие – это и мое благополучие. И таких, как я, тут много. Вот почему ты никогда не снимешь кангу!

Аучу-багатур был почти благодушен, не кричал, как обычно, не издевался, и от этого его слова звучали для Тэмуджина с особой силой.

В них была страшная для него правда.

– Из уважения к памяти твоего отца дам один совет: смирись со своей участью, тем облегчишь судьбу. Может быть, я сумею чем-то помочь тебе.

Тэмуджин повел плечами. Невыносимо давила колодка. Рубец стянул кожу лица, слезился запухший глаз, дразнил запах мяса. Почувствовал себя маленьким, растоптанным и, боясь своей слабости, сказал с вызовом:

– Мне не нужны ни твои советы, ни твоя помощь.