Распутье

К этому кресту Устин был представлен за спасение в одном из боёв подполковника Ширяева, за проведённые самостоятельно, без командира Колмыкова разведки, где были пленены два генерала и майор.

Царь был росточком мал, рыж, но не столь скучен, как великий князь Михаил. Он весело поздравил боевых уссурийцев за их победы над врагом российским, выразил уверенность, что и впредь славные воины будут так же бить врага, защищать свое отечество. Даже больше: он, поздравляя с наградами казаков и кавалеристов, дважды награжденных Георгиевскими крестами, обнимал их, похлопывая по спине.

То же сделал и с Устином. Сам пришпилил крест и с некоторой истеричностью прокричал:

– Рад, что не перевелись на Руси герои! Так я говорю, казак?

– Не перевелись, ваше величество, – улыбнулся Устин.

– Так и впредь служить, бить общего врага!

– Рад стараться, ваше величество! – гаркнул весело Устин.

– Спасибо, прапорщик…

– Бережнов, – подсказал генерал Хахангдоков. – Но он ведь всего лишь вахмистр.

– Не мешайте, генерал, – отмахнулся царь.

 – Устав знаю, – хлопнул Бережнова по плечу и как-то заискивающе улыбнулся.

Бережнов же ответил задорной улыбкой, будто подбадривал царя. Чего, мол, там, ты царь, я солдат, а судьба-то одна. Расколотят германцы нас, то и тебе будет солоно.

Рыжие глаза Николая понимающе улыбнулись.

И прапорщик Бережнов заказал новые погоны, мундир, стал уже полновластным командиром каввзвода, а не просто временно заменяющим выбывшего по ранению Колмыкова.

В одном из боев пересеклись фронтовые тропы Устина Бережнова и Валерия Шишканова.

О, как разнились эти люди! Люди одной долины, но разных судеб. Устин Бережнов в крестах и медалях, при золотом оружии за храбрость, легко спрыгнул с седла, пустил Коршуна пастись. А Шишканов был в грязной и измятой шинелишке, небрит, глаза запали и горели голодным блеском.

– Валерий Прокопьевич, как ты опустился! Ты похож не на солдата, а на бродягу, – подался назад Бережнов. – Можно и вошотой обрасти, – подал руку.

– Уже оброс. А ты будто на парад собрался.

Рад гостю, пошли в наш окоп, познаешь, почем фунт лиха у пехотинца. Ты вылетел на коне вперёд, сабелькой вжик, вжик – и в отступ, а мы, пехота, серая кобылка, в деревнях не днюем, не ночуем. Наш дом – окоп, наш погост – тоже окоп. Спим в воде студёной, во вшах и голоде. Пошли, пошли, не бойся офицерские сапожки замочить, ваше благородие. Вошь, стерва, штука пользительная. Не заспишься. Голод тоже нам на руку, от него зло копится. Все сгодится.