Гетманич Орлик

На

берегах Сейма днем и ночью стучали московские молотки, на скорую

сбивались плоты и устанавливались на них кресты и виселицы. Филипп Орлик

знал много языков, его пальцы перелистали не одну тысячу страниц книг

разных времен и народов, но о таком пришлось читать впервые. Вниз по

течению Сейма плыли плоты с повешенными на них украинскими

защитниками Батурина (они счастливее, ведь их земные мучения с последним

предсмертным вздохом облегчения закончились), плыли плоты с распятыми

14

на крестах живыми еще людьми, и никто под угрозой смерти не имел права их

снять.

тот всеевропейский ужас, который выплескивался на страницы «Gazette de

France» («Французская газета»), «Lettres historigness» («Исторические

листки»), гаагской «La Clef du Cabinet» («Ключ кабинета»). «Вся Украина

купается в крови, Меншиков сполна ударился в московское варварство», «Не

взирая на возраст и пол, все жители Батурина вырезаны, как велят нелюдские

обычаи москалей», «Женщины и дети на остриях сабель» – мерцали перед

глазами у Орлика черные, невероятные для любого обычного человека строки.

«А я удивлялся, почему еще в 1620 году датский ученый Иоанн Ботвид

защищал в Упсальской академии диссертацию « Христиане ли московиты», –

бричку гетмана бросало на ухабистой лесной дороге и корневищах, и в такт

качались черные, как поздняя осенняя ночь, мысли, наливались свинцом

виски.

знает, сколько народу нашего погибло. Одни пишут 6 000, другие насчитывают

и 15 000. Один Бог ведает, сколько, приютит всех невинно убиенных в мире

праведных…»

Тихо плескалась речная волна в края плотов, покачивались в такт

повешенные батуринцы и медленно поворачивались на ветру, будто в

последний раз прощально озирались на поля, которые будут колоситься

урожаем уже без них, и тополя, которые без них будут шуметь.

взгляд живых, из которых капля за каплей истекала последняя кровь… Из

водной Голгофы этот взгляд был преимущественно направлен в бездонное

небо, в ту синюю вечность, где царит незыблемый покой и нет чужацкой

несправедливости и боли, – страдающий взгляд поверх вымерших сел, от

ужаса присмиревших в поминальной молитве.

Эти села вдоль реки мертвыми были лишь на первый взгляд.