Крест на чёрной грани

С сумерками, густо заполнившими всё пространство нашего жилища, к Марине наплыло воспоминание. С первого её слова я понял, почему закрыты ставни (чтобы наш разговор не подслушали у окон).

– В такую вот пору, месяца три тому назад, – сказала Марина, – ко мне приходил мужчина из НКВД…

Сказала и смолкла, как будто спохватилась, не зря ли затеяла этот разговор. И я не сразу нашёлся, что ответить. Марина заметила моё замешательство и поторопилась объяснить.

– Не подумай о чём-то плохом, Саша, – Марина глубоко вздохнула.

 – Разговор касался тебя. Ну, конечно, заодно и меня.

– О чём?

– Энкавэдэшник расспрашивал, где ты… откуда были письма? Когда? Сколько времени нету вестей? Со слов моих всё записал в протокол опроса и дал его подписать.

– И ты? Подписала?

– Ага.

– Не побоялась, что затеяли пакостную штуку?

– Я правду сказала.

– А хоть спросила – зачем?

– Спросила, но не знаю, так или иначе – энкавэдэшник ответил неохотно, мол, надо, проверяет факты. Допытываю – какие? Поухмылялся, не спуская с меня своих узких глаз, и всё же уточнил, что поступило письмо на мужа, то есть на тебя… Что будто бы ты не солдат, без вести пропавший, а предатель, изменник Родины и находишься в плену.

От этих жутких слов я обомлела.

– Ты испугалась тогда? – спрашиваю Марину.

– Нет. Я схватила со стола протокол, разорвала на мелкие клочья и швырнула ему под ноги. «Затопчи! – говорю. – Прибавится совести…» Он рывком отвернулся от меня и вышел, размашисто хлопнув дверью.

– Напрасно протокол испортила, – сказал Марине.

– На душе спокойнее стало. И то всю ночь без сна провела. Всё думала, что будет дальше? За что же выпала на нашу долю такая мука? Кто приложил руки к доносу?

Я перебил её мысль:

– Ладно, Марина. Время всё расставит по своим местам. Каждый получит то, что заслужил. А кстати, ты фамилию этого гэпэушника не помнишь?

– Кажется, не то Сёмкин, не то Семенюк.

– Наверно, Семенюк. Мордастый, лысолобый детина? И глаза – поросячьи.

– Ты знаешь его?

– На призывном пункте встречал, когда медицинскую комиссию проходили.

Чуть не все болезни себе приписал. Открутился, чертяка, попал на службу в тылу. Ловкач! Интересно было бы встретить его. Я бы рассказал ему, где был и что видел…

– Ты и со мной-то ещё словом не обмолвился.

– Тебе-то зачем?

– Надо… Спросят ребятишки про тебя, а не знаю, что ответить… Тебе, наверно, тяжело вспоминать пережитое.

– Да нет. Кое-что недавно рассказывал Ефиму Тихоновичу.