Крест на чёрной грани

Она сблизила нас, чужих людей… А сколько ещё сблизит! Конечно, если Иосифу Петровичу удастся сделать пшеницу такой, какой хочет, какую надо, чтобы все люди были всегда сыты хлебом…

Трогаю за руку отца:

– А можно у нашей пшеницы вырастить большое зерно… Ну, какое мы вчера видели.

– Не знаю.

Иосиф Петрович, слыша разговор, улыбается:

– А это возможно будет, Санёк. Только время понадобится.

– Сколь?

– Лет десять.

– М-много! И вы сможете?

– Попытаюсь… Собственно, уже работаю, – Иосиф Петрович остановился, протянул руку к колосу, положил его на ладонь.

 – Вот Данила Севастьяныч сразу же признал свою пшеницу. Неудивительно: внешне пока она осталась почти прежней – тот же колос, та же соломина. Но… уже сделано то, что позволит ей улучшить свои качества. Будет и колос покрупнее, и в зерне побольше ценнейших питательных веществ, и созревать станет раньше пшеница, словом, станет лучше.

Пахнул ветерок – колыхнулись, зашелестели колосья. Разом. Кучно. Кланяются туда-сюда, направо-налево.

И звон над всем полем поплыл струйно.

– Чуешь, Сань? – спрашивает Иосиф Петрович. – Песня хлебов льётся.

– Ага… Тихая-тихая.

– Чуткий человек уловит. Это песня человеческой жизни… Без неё люди счастливыми быть не могут.

Дышит тайной поле. Да и сам Иосиф Петрович чудится каким-то необыкновенным человеком. В глазах его усталая грустинка – насмотрелись чего-то за свою жизнь такого, от чего сторонится веселье. Степенны движения, не выдаёт и малости своего волнения. Приходит ли оно к нему? Бывало ли когда вот так, что человек срывается вихрем по какому-нибудь пустяку, завертится, изнеможит себя и падает наземь обескровленный и опустошённый.

На смуглое обветренное лицо вырвалась улыбка, тоже с примешанной грустью: что-то вспомнилось. Иосиф Петрович зовёт нас на межу поля, просит присесть. У него тут, в тени от берёзы, скамейка, от времени она уже взялась чернотой. Усаживаемся. Отец рядом с учёным, я – возле отца. Иосиф Петрович собирается с мыслями. Затевает разговор.

– На этом поле случается что-нибудь каждодневно. Ну, всякие житейские истории. Куда от них денешься? Не денешься, раз живёшь на миру. Частенько крестьяне наведываются. Идут. Из самых дальних сторон наезжают. Што надо? Одного: семян, семян! Более ничего не просят. Давай им что угодно – отмахнутся. Особо много ходоков было в неурожайном девятьсот двенадцатом году. Во всей нашей округе чуть ли не все посевы тогда вымерзли. Остались люди без хлеба.