Я родом из страны Советов

Я и дальше бегом – домой, думал, там сейчас на поезд сяду и быстро уеду. А когда я прибежал на станцию ту – Редкино, там все были готовы к тому, что сейчас уже немцы придут. Военные тоже – кто убегал, кто прятался…

Вечер тогда был, смеркалось… И я в тот момент так почувствовал Родину! Все время все говорили, какая она, родина, хорошая, как ее беречь нужно, но в душе я до того момента ничего этого не чувствовал. А там я увидел, что все горит. Моя родина горит! Сено горит, коровы бегут бесхозные, орут… Колхоз распустили тогда уже.

Немцы вот-вот придут… Все растаскивать принялись со складов: мужики таскали сахарные мешки по 50-70 кг, с мукой такие же мешки… Я смотрю на это все, слышу – мне кричат: «Ваня, ты чего стоишь? Иди, подсоби чем-нибудь!». И я туда же побежал. Автоматы еще почему-то там стреляли. Я взял мешок с горохом – тяжелый такой – и тоже принес в дом родных, у которых остановился.

Ночь уже наступила. Я вышел на улицу – все кругом горит: дома, колхозные угодья… Государственные запасы сена горят так, что вокруг бело… Стога большие, высокие, стояли специально поближе к железной дороге, чтобы проще было в вагоны транспортировать… Все горит! Кругом все что-то тащат, кричат, бегут, как сумасшедшие… Вот посмотрел я – это родина наше горит… Моя родина.

Ночью взрыв был – мощный-мощный… Взорвали мост, через который идет железная дорога. Получается, что обратно-то мне уже и не уехать. К тому же немцы заняли станцию, откуда я приехал. И я остался у родных – тети моей (тети Мани) с ее мужем и детьми.

Утром сказали, что немцы заняли нашу станцию – я их уже даже на улице видел.

К обеду к нам дети моей тети прибежали – мол, немцы идут. Я в избе стою – одетый, в шапке, в пальто… Тогда холодно уже было… Входит к нам офицер и два солдата с автоматами – немцы… Солдаты шушукаются: «Partisan, partisan …», а офицер ко мне подходит и с меня шапку снимает – «Nicht partisan», – говорит. Это «не партизан» значит. Дело в том, что партизаны наши были заметны тем, что они все стриглись наголо – чтобы вши не заводились, грязь… Мылись-то солдаты редко.

У наших партизан был закон: обязательно стричься наголо. Получается, был бы я стриженным тогда – и меня бы забрали как партизана и расстреляли… А так меня оставили в покое. Но нам сказали, что в доме нашем будет жить этот немецкий офицер – он там и поселился. А я, выходит, и лишний. Продуктов-то и так не хватает… А у меня еще и бабушка старая осталась там, я ей помогать должен.