Кипение страстей сердечных

Кобылкин морщился – да там на каторгу тянуло, от этого бесчинного разгула, но сора из избы он выносить терпеть не мог, хотя и был всечастно строг, но тут решил коротко:

– Ладно, я сам приеду, разберусь, надеюсь, я не ошибусь, покамест же давай пройдёмся да непременными заботами займёмся. Совета у тебя хотел спросить насчёт одной далёкой пожни. Нехлебородная она, ничто там не родится толком, уж я старался, знаешь, столько. Давай-ка, съездим, поразмыслим, а то вопрос сей больно долго виснет.

Ты на мысли скор, порой идёшь наперекор, – Кобылкин теребил жилет, – так не умедли дать совет.

Де Бомонт, обиженный исходом разговора о старосте, принял такое предложение с радостью, и через четверть часа бричка их унесла в чуриловские дальности.

Мари с террасы провожала взглядом сколь могла, затем чаёк одна пила, привычно с книжкою сидела, играла с Мишенькой и колыбельную пред сном дневным ему напела. Но вот стала видна коляска в пыльной дали. Приехали, лошадку не щадя.

Кобылкин и Фабьен, в дом входя, о чём-то шумно толковали. Михал Семёнович махал руками, как будто в бой он шёл с полками. Мари в дому не стала дожидаться, тут не хватало ей влюбляться! Она невидно для других, пока мужчины не проследовали в залу, скользнула тихо в свои личные покои. Послала девушку Анфису за тряпочкой и за водой холодной, и спряталася за болезнью модной: «У барыни мигрень, она у ней почти что кажный день». Гость огорчён был, но не муж.

– А, женские дела, загадки дамских душ,

Плетенье непонятных кущ,

Нам их николи в толк не взять, мой друг,

– Садясь в дубовый стул, кряхтя, сказал супруг,

– У них что ни мигрень, то головокруженья,

От них одно всегда волненье.

Да разве лишь они? Народец нынче квёлый, без сомненья!

Вот в молодые мои годы все были много здоровее.

Сильнее, веселей, живее.

Мать моя баклагу рейнского в жару всегда с собой носила,

И за обедом хлебного вина – вот это была сила!

И в добром здравии всю жизнь ходила!

Эх уж былого карточные зданья,

Они пробудят разные напоминанья.

Кобылкин сел за длинный на толстых и кургузых ножках стол,

Он украдал и полноту, и невысокий рост,

Хозяин дома будто в него врос.

Расправил плечи широко,

Запрятал вниз своё брюшко

И выложил на скатерть пред собой,

Огромные, в свинячий окорок, не меньше толщиной,

Ручищи с мясистыми кистями, но малые длиной.